Оценки удельного веса неформальной экономики в городской занятости развивающихся стран, 1970-1980-е гг. (%)

Страны Африки	Неформальная эко­	Страны	Неформальная
	номика	Азии	экономика
Бенин	95	Филиппины	73
Марокко	75	Пакистан	69
Нигер	65	Таиланд	50
Сенегал	50	Индия	40-54

Этапным моментом в изучении НЭ (или теневой экономики) в современном ры­ночном хозяйстве стала опубликованная в 1989 г. монография Э. де Сото «Иной путь» (Сото 1995), в которой он исследовал НЭ в Перу (г. Лима). До этого «левые» для борьбы с теневой экономикой предлагали усиливать государственный контроль над национальной экономикой, либералы же предпочитали НЭ вообще игнорировать, рассматривая ее как досадное побочное следствие модернизации. Э. де Сото предло­жил свое понимание причин разрастания НЭ, которые, по его мнению, кроются в бю­рократической заорганизованности, препятствующей свободному развитию конку­рентных отношений. Он утверждает, что теневой сектор не является уродливым пере­житком традиционной экономики, как это принято считать среди экономистов клас­сического (неоклассического) направления, а именно «теневики» устанавливают ис­тинно демократический экономический порядок, организуя свое частное хозяйство на принципах свободной конкуренции.

Автор использовал антропологические методы исследования. Коллеги, принимав­шие участие в работе, провели серию социальных экспериментов, в частности, стара­ясь идти легальным путем при регистрации фирмы, приобретении земельного участка и т. д. В результате была выявлена «цена законности», т. е. денежные затраты, кото­рые вынуждены нести лица, желающие заняться обычным легальным бизнесом. Эта «цена», как выяснилось, чрезвычайно высока, как в смысле временных затрат (преодоление бюрократических препон), так и материальных (взятки). Такая система полностью отсекает от участия в легальном бизнесе людей с невысокими доходами, но зато дает обширный простор для адресной раздачи привилегий («блата») и корруп­ции. В общем, как оказалось, готовность людей «действовать вне рамок закона в зна­чительной степени есть результат рациональной... оценки издержек законопослуша- ния» (Сото 1995: 178). Э. де Сото также показал, что в теневом бизнесе не «царит пра­во силы», как и в легальном, там существует «сила права» (обычного права). Склады­вается впечатление, что в «тени» живет параллельный мир со своими профсоюзами, судами, правовыми нормами, который во многом эффективнее официального мира.

Составлено по: Кузнецова 1994.

Даже процесс подкупа государственных чиновников трансформируется из эпизодиче­ского правонарушения в устойчивый порядок, с которым согласны все его участники.

В общем, Э. де Сото и его сторонники убеждены, что главная причина разбухания НЭ — это «плохие законы», которые искусственно тормозят развитие деловой актив­ности и вынуждают нормальных граждан превращаться в «теневиков». В таком слу­чае стратегией борьбы с НЭ должна стать ликвидация бюрократических «препон», а тактикой — поэтапная либерализация хозяйственной деятельности (облегчение пра­вил регистрации фирм, снижение налогов, сокращение числа регулирующих законов и проверяющих инстанций).

По сути, предложенный Э. де Сото подход рассматривает неформальный бизнес как проявление определенных общеформационных закономерностей и в этом смысле близок в своих основных методологических постулатах к классической экономике. В результате НЭ рассматривается как закономерная форма генезиса массовых, «народ­ных» форм капиталистического предпринимательства на периферии современного мирового хозяйства. Более того, именно неформальные предприниматели, по мнению Э. де Сото, — это истинные носители «духа капитализма», которые желают и умеют добиваться успеха за счет личной инициативы и конкуренции, а не путем «рентоиска- тельства» (поиска политических привилегий). Этот вывод во многом применим и в отношении более развитых стран.

Считая причиной разрастания НЭ «плохие законы», де Сото полагает, что послед­ние должны приниматься не кулуарно, а посредством реальных демократических про­цедур. По факту же, законы принимаются в интересах конкурирующих предпринима­тельских кланов, тесно связанных с государственной бюрократией. Поэтому они не­стабильны и непредсказуемы, ибо зависят от того, кто выиграл «перераспределитель­ную войну» (Сото 1995: 245, 247). Порочность подобной законотворческой практики определяется по Э. де Сото ролью государства: «Почему в Перу господствуют плохие законы? Дело в том, что правительство занято, главным образом, перераспределением имеющихся доходов, а не созданием нового богатства. Поэтому лучшие умы страны и энергия предпринимателей расходуются не на достижение реального прогресса, а на ведение перераспределительных войн. В результате оказывается, что нет равенства людей перед законом, потому что для одних законы сулят привилегии, а другим они недоступны. Между тем развитие возможно лишь в том случае, если действенные правовые институты досягаемы для каждого гражданина» (Сото 1995: 233). В реаль­ной жизни, как считает автор, контроль за всеми процессами находится у бюрокра­тии, и она единственная имеет возможность влиять на механизмы перераспределения.

Таким образом, причины появления НЭ Э. де Сото видит в издержках законотвор­ческой деятельности, т. е. в «плохих законах», соблюдение которых для легального бизнеса оказывается невыгодным, что и заставляет предпринимателей уходить в тень.

В то же время он осознает, что простое копирование западных законов ничего не

- 196-

дает, так как «большинство граждан так и не получило возможность, опираясь на за­кон, превратить свои накопления в капитал» (Сото 2001: 24). Принимаемые законы должные рождаться самой жизнью.

Однако как раз здесь, как представляется, и возникает большая проблема. Напри­мер, в 90-х в России известный экономист В. Найшуль, один из членов команды «мо­лодых реформаторов», занимавшейся переустройством советской модели экономики, предложил легализовать «административную ренту», иными словами, взятку. Он счи­тал, что рента — объективное явление, опирающееся на обычное право. Иными сло­вами, чиновники наделены реальными полномочиями, которые в условиях господства товарно-денежных отношений, непременно конвертируются в получение прибыли. Выплачивая же данную ренту, нарождающийся класс предпринимателей может выку­пить себе «право на экономическую свободу», т. е. приватизировать и зарегистриро­вать предприятия. С легализованной же коррупцией он предлагал бороться, исполь­зуя экономические рычаги, т. е. создавая условия, при которых давать/брать взятки стало бы не выгодно как предпринимателям, так и чиновникам (Найшуль 1991; 1994).

Данная идея покоится на логике мысли де Соте, однако трудно представить меха­низмы ее конкретного воплощения. Действительно, легализовать взятки и брать с них налоги, по-видимому, вполне рациональная идея. Однако, представляется, весьма трудно исполнить данный проект технически, не говоря уже о психологической сто­роне дела. Трудно представить себе вполне европеизированных народных избранни­ков и высших чиновников, да и вообще «образованный класс», которые бы пошли на официальное признание взяточничества. Борьба с ним репрессивными методами яв­ляется одной из главных составляющих позитивного имиджа чиновника (или депута­та). А чиновник-взяточник был бит палкой по существующей мифологии еще Пет­ром I. Можно вполне предсказать и негативную реакцию «цивилизованных госу­дарств» на подобные «проявления средневековья». Поэтому в известной мере ситуа­ция в развивающихся государствах носит тупиковый характер. Копирование западно­го законодательства не дает желанных результатов, экономика все более «уходит в тень», принятие же адекватных законов, рождаемых конкретной ситуацией, также сталкивается с почти непреодолимыми препятствиями.

Позицию Э. де Сото можно охарактеризовать как правовой фетишизм. Он практи­чески не приемлет Культуру в качестве фактора роста НЭ. В частности, автор утвер­ждает: «Хотя никто не отрицает относительной важности социальных, культурных и этнических факторов, мы не нашли ни одного свидетельства того, что именно в них причина такого большого объема теневой деятельности. Правовая система представ­ляется лучшим объяснением существования внелегальности. С этой точки зрения вы­бор между легальным и теневым статусом не является неизбежным продуктом каких- то национальных особенностей, а скорее результатом рациональной оценки относи-

тельных издержек и выгод от принадлежности к данной правовой системе» (Сото 1995: 176).

В то же время, объясняя роль государства в Перу, ориентированность его на вы­полнение преимущественно перераспределительных функций, что, собственно, в со­ответствии с его же точкой зрения является наиважнейшей причиной роста НЭ, он апеллирует к традициям: «В силу правовой и политической традиции, наши правите­ли, даже демократически избранные, получают абсолютную власть над экономиче­ской и социальной деятельностью, и невозможно вообразить какие-то права собствен­ности или контракты, которые государство не может произвольно нарушить.... Прак­тически во всех случаях отсутствует механизм эффективной защиты прав большинства граждан от государства» (Сото 1995: 290-291).

Иными словами, рассуждения Э. де Сото о роли Культуры в экономике Перу весьма противоречивы. Не придавая ей принципиального значения, он в то же время приводит данные, которые свидетельствуют об обратном. Например, он пишет о вос­производстве традиционных социальных структур среди городских предпринима­телей, составляющих в большинстве своем выходцев из деревни, что пагубно влияет на развитие экономики. «Семью, объединявшую разные поколения родственников, в городах заменили сети коммерческих или производственных отношений: совместное участие в бизнесе “дядей” и “кузенов” сейчас обычное дело... человек, впервые прие­хавший в город, вскоре начинает понимать, что никто кроме родственников или зем­ляков не намерен входить с ним в отношения. Из наших опросов следует, что лучше всего идут дела у тех мигрантов, кто нашел влиятельных родственников в Лиме.... Требуется достаточно времени и ресурсов, чтобы создать и поддерживать широкую сеть друзей, “дядюшек” и “кузенов”, и это сдерживает развитие широкого эффектив­ного рынка» (Сото 1995: 276).

Во всяком случае, из текста не очевидно, что только несовершенство законов под­талкивает людей к использованию традиционных ресурсов для организации экономи­ческой деятельности. Тем не менее, другого объяснения у автора нет, хотя, очевидно, что большой удельный вес НЭ характерен для большинства государств Востока. Хотя они по-разному пытаются решать эту проблему, результат остается неизменным. Об этом пишет и сам автор: «Характерно, что это типично и для правых и для левых по­литических партий. И те и другие способствуют экспансии государственной деятель­ности и непосредственно вмешиваются в экономику. И левые и правые делают это при помощи плохих законов» (Сото 1995: 300). Иными словами, выходит, что приня­тие «плохих законов» в развивающихся государствах — это универсальное явление.

Словом, исследование Э. де Сото выполнено в целом в рамках выделенной нами ранее парадигмы «Общество», где все экономики представляются как части мировой экономики движущимися в сторону индустриализации (Бочаров 2008а: 85-99). Путь

же к ней, как предполагается, может протекать в рамках двух экономических моде-

- 198-

лей: либо социализма с его государственным планированием, либо либерального капитализма («свободный рынок»); либо Восток, либо Запад (Шанин 1999: 546). Нам же представляется, что феномен НЭ следует рассматривать в рамках развития, глав­ным ресурсом которого является западная Культура, чуждая традиционной культуре (ТК), что и служит главной причиной появления НЭ. Последнюю не следует сводить к «пережиткам прошлого, своего рода убежищем от бедности, обреченным на исчез­новение по мере успеха индустриализации...» (Всемирная... 1994: 185-210). Сегодня очевидно, что «маргинальные экономические формы» в странах Востока отнюдь не сокращались по мере модернизации, а масштабы экономической деятельности, осу­ществляемой вне доминирующих систем, постоянно возрастают (Шанин 1999: 547- 549). Тем более, что сектор НЭ постоянно растет и в индустриально развитых стра­нах.

Есть и еще один интересный взгляд на сущность НЭ. Он состоит в том, что «мар­гинальные» экономические практики в условиях мирового кризиса, который в конце XX столетия накрыл обе системы, вполне могут занять главное место в экономиках развитых стран в будущем. Данные практики редко ориентированы исключительно на прибыль или на достижение целей, предназначенных правительством, а «укоренены» или «растворены» в широком контексте общественного взаимодействия (и в этом смысле они «нерациональны» по логике разных систем). Эта идея, высказанная Т. Шаниным в 1999 г., звучит сегодня особенно злободневно (Шанин 1999: 550-553).