Использованная литература

Касевич В. Б. Язык, этнос и самосознание // Язык и речевая деятельность. 1999. Т. 2.

Платонов Ю. 77., Бороноев А. О., Почебут Л. Г. Введение в этническую психоло­гию. СПб., 1995.

Антропология, социология и востоковедение

В отечественной научной традиции термин «антропология» ассоциируется с фи­зической антропологией как наукой о расах и происхождении человека. Однако в Западной Европе с середины XIX в. складывается понимание антропологии как науч­ной дисциплины, занимающейся изучением архаических (традиционных, традициона­листских) обществ или даже шире — неевропейских обществ, которые в своем большинстве продолжают сохранять «архаический» социокультурный субстрат: тра­диционные формы корпоративности, основанные на половозрастных характеристиках и принципе родства, мировоззренческие и идеологические представления «иррацио­нального» типа. Восточные общества наряду с «дикарями» в соответствии с господствовавшим тогда эволюционизмом рассматривались как своего рода музей Цивилизации: «Великое различие между Востоком и Западом заключается в том, что прошлое Запада живет в настоящем Востока» (Мэн 1873: 100). Можно сказать, что антропология при таком подходе практически смыкалась с востоковедением. Сегодня область антропологии существенно расширилась: по своему содержанию эта наука представляет собой «сравнительное народоведение» (в которую в качестве составной части входит и физическая антропология). Поэтому данная дисциплина органично вписывается в учебный план Восточного факультета СПбГУ, на котором изучаются народы Азии и Африки.

Современную антропологию в последнее время чаще всего определяют как «со­циально-культурную», хотя приняты и другие обозначения: социальная антрополо­гия, культурная антропология, этнология. Исторически сложилось так, что первое на­звание преимущественно употребляется в Англии, второе — в США, третье — во Франции. На самом деле объект исследования данных дисциплин один и тот же, а именно различные народы и их культуры.

Закономерно, что наибольшее развитие социально-культурная антропология по­лучала в странах, имевших богатый опыт взаимодействий с разными народами. Поэтому зарождение антропологических идей фиксируется уже в Античном мире: в Афинах и Риме. Сравнивая себя с «азиатами», древние высказывали предположение, что свойственные последним деспотические формы правления являются следствием их психологической предрасположенности к ним, обусловленной, в свою очередь, климатическими условиями жизни. Это получило название географического детер­минизма, который удерживается в науке до сих пор (С. Хантингтон, Н. Данилевский, Л. Гумилев и др.).

Сложению антропологии способствовала эпоха Великих географических откры­тий, в ходе которой европейцы познакомились с множеством новых «экзотических» народов. Эпоха Реформации открыла им глаза на возможность придерживаться разных верований. Огромную роль сыграл впоследствии колониальный опыт круп­нейших европейских государств — Англии, Германии и Франции; в этих государ­ствах поощрялись антропологические, как сегодня бы сказали, исследования, так как от знания ментальности и культур покоренных народов во многом зависела устойчи­вость колониальных империй (Бочаров 2000: 121-134; Бочаров 20066: 118-130).

Антропология развивалась и в США, где колоний не было, но в недавней истории существовал интенсивный ввоз рабов из колониальных стран, а также подавлялись индейцы в своей собственной стране.

В России близкой проблематикой занималась этнография. Расцвет этнографиче­ских исследований приходится на вторую половину XIX столетия, что связано с ре­формой 1861 г., для проведения которой власти потребовались знания о культуре соб­ственного народа, прежде всего крестьянства, а также многочисленных «инородцев», входивших в состав империи. Правда, этнография вплоть до конца советской эпохи оставалась преимущественно описательной наукой. Здесь не возникло значимых ан­тропологических теорий, по-видимому оттого, что в России наука никогда не рассматривалась властью серьезно в качестве важного ресурса по оптимизации соци­ально-управленческих практик (Бочаров 2007: 67-85).

Тем не менее отдельные наши ученые подчас в чем-то опережали западных кол­лег. Н. Н. Миклухо-Маклай поселился у «дикарей», применив тип исследования, ко­торый через полвека основатель Британской школы Б. Малиновский сформулирует как метод включенного наблюдения, который до сих пор является базовым для со­циально-культурной антропологии. Идеи Н. Я. Данилевского о «культурно-истори­ческих типах», жизненных циклах культур, о вреде взаимообмена между ними, вы­сказанные философом в работе «Россия и Европа» (1869) во многом предвосхитили положения О. Шпенглера в его знаменитой книге «Закат Европы» (1922). Заметный вклад в мировую антропологическую мысль внесли работы М. М. Ковалевского (Бо­чаров 2001: 20-42), а также А. Я. Ефименко, выводы которой почти через полвека были повторены Б. Малиновским (Бочаров 1999: 7-29).

Немаловажна роль русских ученых и в создании структуралистской концепции в антропологии, отцом-основателем которой считается французский этнолог К. Ле- ви-Строс, получившей широкую популярность в науке во второй половине XX в. Во многом перекликаясь с идеями русского фольклориста В. Я. Проппа (1895-1970), из­ложенными им в «Морфологии сказки» (1928), а также опираясь на фонологические исследования в области структурной лингвистики Н. С. Трубецкого (1890-1938) и Р. Я. Якобсона (1896-1982), Леви-Стросс поставил вопрос о существовании структур­ных универсалий в человеческой культуре в целом. Леви-Строс относил соответству­ющие структуры к области человеческой психики и усматривал в них бинарные (двоичные) оппозиции («мужское/женское», «сырое/вареное» и ряд других). Таким образом, посредством бинарных оппозиций человеческое сознание, согласно учено-

му, вносит определенный порядок в окружающую его реальность, в результате чего последняя структурируется в соответствии с законами человеческого мышления.

Поистине настоящий бум антропология пережила в начале XX столетия, что объ­ясняется возросшей колониальной активностью крупнейших европейских государств. Многократно возросло число публикаций, посвященных исследованиям различных народов мира. С этого времени, благодаря антропологам Британской школы, социаль­но-культурная антропология стала позиционировать себя как самостоятельная дисци­плина, имеющая свой объект исследования и обладающая собственными методами. В частности, антропология первая окончательно порвала с эволюционизмом, осуще­ствлявшим со второй половины XIX в. диктат в европейской науке. Отвергнув, преж­де всего, принцип историзма при изучении традиционных обществ, на котором бази­руется эволюционная теория, она сделала приоритетным изучение современности. Отказ объяснялся, в частности, ненадежностью устной информации (фольклора) для исторических реконструкций прошлого обществ, которые в большинстве своем не имели письменных источников, из-за отсутствия письменности как таковой. Была разработана концепция функционализма (Б. Малиновский), которая вскоре заимство­валась другими обществоведческими дисциплинами, включая социологию (Т. Пар­сонс). Концепт «Общество» был заменен «Культурой», где не нашлось места понятию «пережитка» с его негативной коннотацией. Считалось, что любое явление или идея, пусть сколь угодно архаичные, всегда позитивны в том смысле, что они выполняют в Культуре определенные функции; необходимо только установить, что это за функ­ции.

Антропологи Британской школы дистанцировались от исследователей других школ, представителей смежных дисциплин, справедливо считая, что те сформирова­лись при изучении европейских обществ, глубоко отличных от традиционных — объекта изучения Британской школы. Тем самым принципиально отвергался европо­центризм при исследовании иных народов и культур. Это важнейший теоретический постулат антропологической науки не потерял своей актуальности, так как зачастую труды экономистов, юристов, политологов и др. по развивающимся странам создают­ся с использованием концептуальных подходов, сформировавшихся в процессе изуче­ния западных систем. Однако применение к объекту познания неадекватных научных подходов неизбежно приводит к ложным выводам.

Главным методом антропологии стало считаться, как уже говорилось, включенное (участвующее) наблюдение, предполагающее устранение барьера между объектом ис­следования (культурой) и ученым. «Барьер» должен преодолеваться в процессе поле­вой работы, по срокам достаточной для того, чтобы исследователь стал «своим» для носителей культуры, чтобы он мог, зная их язык, свободно наблюдать поведение изу­чаемых в повседневной жизни. Поэтому антропологи не мыслили своей деятельности

вне «поля», проводя подчас в среде изучаемой культуры по нескольку лет. Полевая

- 176-

работа и включенное наблюдение и сейчас являются важнейшими подходами соци­ально-культурной антропологии.

Антропологические методы исследования заняли главное место и в современной социологии, в которой они именуются «качественными методами». Социологи при­шли к выводу, что «этнографические методы» крайне важны при изучении повсед­невности, находящейся сегодня в центре их внимания (Романов 2006: 72-75; Ще- панская 2006: 58-69). Сведения, полученные посредством наблюдения «изнутри», не­редко коренным образом отличаются от информации, добытой в ходе опросов, интер­вью (структурированных) или анкетирования.

И все-таки можно провести границу между антропологией и социологией. Если последняя преимущественно ориентирована на выявление иерархии, статусов, ролей или социальных сетей, то антропология изучает формы их воплощения, т. е. Культу­ру. Поэтому, если для социолога главным вопросом является Почему?, то для антро­полога Как! (Бочаров 2005: 57-64).

Сближение социально-культурной антропологии с дисциплинами, от которых она ранее дистанцировалась, началось еще в 60-х гг. XX в. Это объясняется крахом коло­ниализма, появлением на политической карте мира вместо «туземных» территорий (колоний) новых государств современного типа. Поэтому как антропологи стали при­влекать концептуальный аппарат «европейских наук», так и представители последних (экономисты, социологи, юристы, политологи), изучая «развивающиеся государства», не могли обойтись без данных, накопленных социально-культурной антропологией, а также апробированных ею методов исследования. В результате в рамках антрополо­гии сформировались су б дисциплины: политическая антропология, экономическая ан­тропология, юридическая антропология, антропология возраста, лингвистическая ан­тропология и др. Их интерес простирается не только на «традиционный сектор», рас­положенный, преимущественно, в сельской местности, но и «современный», пред­ставляющий собой европеизированный жизненный уклад, локализующийся преиму­щественно в крупных городах. В первом случае исследуется динамика социокультур­ных изменений, происходящих под воздействием западных культур, в чем антрополо­гия приобрела достаточный опыт еще в колониальный период. Во втором случае, как показала практика, в центре внимания оказывается сфера неформальных отношений в различных областях деятельности: политической, экономической и т. и. Исследуя ре­алии данных государств, ученые обнаружили, что под покровом внешних европей­ских форм может скрываться совсем иная жизнь, протекающая по неписаным зако­нам, во многом обусловленным традициями. Без учета этого факта исследования ка­кой-либо сферы общественной жизни оказываются мало продуктивными, т. е. науч­ные выводы слабо отражают объективную реальность.

Так, экономист, привыкший оперировать разнообразными конкретными данными,

отражающими экономический статус граждан государства, вскоре приходит к заклю-

- 177-

чению, что они не соответствуют здравому смыслу. Например, анализируя официаль­ные цифры по заработной плате, ценам и реальным доходам, он вынужден констати­ровать, что большинство людей при таких социально-экономических условиях просто не могут физически существовать. Однако, оказавшись на месте, исследователь обна­руживает, что эти люди не только выживают, но некоторые даже преуспевают, полу­чая доходы от различных видов деятельности, которые никак не отражаются в офици­альных цифрах и отчетах. Этот неформальный сектор экономики в Африке в 80-х гг. в ряде стран составлял до 70% (в среднем 50%). В Индии же лишь 10-20% всех средств производилось в формальной экономике.

В научный обиход ученых, занимающихся развивающимися странами, вошло по­нятие «неформальная экономика», при которой фирмы не регистрируются, а зареги­стрированные уклоняются от уплаты налогов. Их деятельность фактически не контро­лируется государством, а большая часть капитала — это «черный капитал». В де­ревнях та же картина. Владение сельскохозяйственными фермами также не регистри­руется, а большая часть продукции минует регулируемые рынки. Налог на прибыль от продажи урожая часто не выплачивается, а некоторые сельские товары контра- бандно переправляются через границу туда, где цены выше. Масштаб экономическо­го предпринимательства за пределами формального сектора может быть громадным. Поэтому официальные источники, касающиеся доходов населения, всегда значитель­но отличаются от реальных.

Важную роль в «неформальных секторах» играет государство через коррумпиро­ванных чиновников, образующих теневые структуры внутри государственного аппа­рата. Они связаны с криминалом, частные «армии» которого гарантируют выполне­ние «черных» или коррупционных контрактов. Поэтому конкуренция на рынках подобных государств характеризуется не столько ценой, сколько борьбой за доступ к бюрократии, через которую поддерживаются отношения «черного рынка».

Исследователи отмечают, что неформальный рыночный обмен жестко структури­рован, но не на основе контрактов, а хорошо отлаженных, устойчивых социальных се­тей, в которых репутация имеет первостепенное значение. Она же, как правило, бази­руется на традиционных статусах, определяющихся принадлежностью к определен­ной семейно-родственной группе, касте, общине и т. п.

Ученые фиксируют тенденцию по превращению криминальных моделей поведе­ния в норму, которой готовы следовать большинство населения. В частности, форми­руются неписаные законы, предусматривающие суровые санкции за отказ играть по правилам теневых структур (Ален 1999: 412—436; Харрис-Уайт 1999: 437-464).

Подобного рода процессы обнаруживают себя и в сфере политики. Политические культуры (ПК) данных государств демонстрируют чрезвычайную устойчивость, сохраняя свою идентичность в условиях заимствования западных политических

институтов (Бочаров 2006а: 34-42; Тишков 2006: 49-54). В результате деятельность

- 178-

последних во многом определяется не предписанными официально нормами, а тради­ционной политической культурой (ТПК) этнических образований, входящих в состав данных государств. ТПК представляет собой формы естественно сложившихся отно­шений по поводу власти и управления, воспринимаемых акторами (участниками) как данные испокон веков, т. е. традиционные. Эти первичные виды власти, основанные на половозрастных и родственных характеристиках, а также ранние формы политиче­ской организации — клан, племя, вождество — продолжают сохраняться в большинстве афро-азиатских государств на низших уровнях иерархии, подчиняя себе в известной мере и сферу «высокой политики», формально выстроенной по западной модели. Поэтому там реально существуют авторитарные или «восточно-деспотиче­ские» режимы, несмотря на официально принятые, зачастую вполне демократические «на бумаге» формы правления.

Это же отчетливо прослеживается и на примере бывших среднеазиатских и кав­казских республик СССР, в которых вопреки первоначальным демократическим устремлениям ныне достаточно заметен крен в сторону авторитаризма.

Высокий удельный вес «неформальных зон» в общественной жизни развиваю­щихся государств обусловливает соответствующую концентрацию неофициальных юридических механизмов, осуществляющих регулирование в «зонах». Эти «механиз­мы» отождествляются антропологами с «обычным правом», или «неписаными зако­нами» (Бочаров 1999: 23-31). С точки зрения сравнительно-исторической школы пра­ва (Г. Мэн, М. Ковалевский и др.), в рамках которой этот термин появился, он отно­сился исключительно к традиционным (первобытным) обществам, не имевшим пись­менности, и правом полном смысле слова не являлся. По представлениям сравнитель­но-исторической школы права, обусловленным эволюционистской методологией, по­следнее возникает лишь с появлением государства. На этих же позициях стоят совре­менные позитивистские и нормативистские концепции права, сводящие «обычное право» к «обычаям, санкционированным государством» (Туманов 1986: 17). Этим са­мым обычное право также лишается самостоятельного статуса и отождествляется с государственным законом.

Современные же антропологи склонны понимать под обычным правом нефор­мальные регуляторы поведения, которые возникают в устойчивых коллективах лю­дей, будь-то традиционное общество или же современные субкультуры (этнические, молодежные, криминальные и др.), поддерживаемые не государством, а обществен­ным мнением, харизматическими лидерами, «теневыми» структурами и т. д. (Бочаров 2004: 173-199). Данный подход к обычному праву разрабатывается антропологией (антропологией права или юридической антропологией) в рамках концепции право­вого плюрализма (Ковлер 2003: 25-36; Вудман 1999: 112-117).

Сегодня антропологи в целом ориентированы на исследование универсальных ме­ханизмов возникновения обычного права, будь то в традиционном обществе или в

- 179-

современном (в его субкультурах), а также на изучение общих закономерностей его функционирования и взаимодействия с государственным правом. Изучаются также религиозные системы права (мусульманское, индусское, конфуцианские правовые идеи) и формы их бытования в контексте современных политико-правовых образова­ний.

Учитывая вес «неформальных секторов» в общественной жизни афро-азиатских государств, некритичное использование традиционных научных методов попросту непродуктивно. Не только статистические данные, находящиеся в официальном «обо­роте», не соответствуют объективной реальности, но и социологические методы (опросы, анкетирование, интервью) также не дают ожидаемых результатов, так как информанты зачастую боятся оглашать чужакам «секретную» информацию из-за воз­можных санкций со стороны теневых структур, а нередко и сами являются непосред­ственными акторами «неформального процесса». Получается, таким образом, что именно социально-культурная антропология с ее базовым методом включенного (участвующего) наблюдения имеет наибольшие шансы на получение объективной ин­формации, необходимой для полноценного научного исследования. Правда, и антро­пологам, скрывающим, как правило, предмет своего реального научного интереса, не­редко приходится проявлять личное мужество при проведении полевых работ по мере того, как они приближаются к охраняемой теневыми структурами информации

Сегодня, как уже отмечалось, объектом изучения антропологии являются не толь­ко развивающиеся общества, сохранившие архаические формы жизнедеятельности, но и индустриальные (и постиндустриальные) социумы. Это обусловлено резко воз­росшим культурным плюрализмом последних, т. е. наличием множественных этниче­ских, молодежных, религиозных, криминальных субкультур в их составе. Во-первых, данные образования демонстрируют воспроизводство социальных структур, мировоз­зренческих систем, а также форм межличностного взаимодействия, характерных для архаических обществ, которыми традиционно занимается антропология. Яркий при­мер — армейская «дедовщина», воспроизводящая в основных своих чертах наиболее архаичные социальные системы, построенные на «возрастных классах» (Калиновская 1976). Данный феномен отмечен и в криминальной субкультуре (Самойлов 1990). Во- вторых, субкультуры представляют собой относительно замкнутые «миры», которые также регламентируют жизнь своих адептов неформальными предписаниями (обыч­ным правом), не подлежащим разглашению «чужакам», так как носители субкультур зачастую вступают в конфликт с официальными законами. Это-то, представляется, и подвигло социологию на применение «качественных методов», которые, по сути, впервые были апробированы социально-культурной антропологией.

В настоящее время базовым понятием для социально-культурной антропологии является не «традиционное общество» или «архаические» отношения, а Культура,

что объясняется, прежде всего, кризисом эволюционной теории, который возник в на-

- 180-

чале XX столетия и сейчас достиг своего апогея. Точнее, это произошло в 80-90-е гг. прошлого столетия, когда стало очевидно, что страны, обретшие независимость в 60-е гг., вовсе не превратились в западные демократии, а сохранили привычные формы жизни даже вопреки официально принятым идеологиям и формам правления. Маят­ник качнулся в обратную сторону: взгляд на социальную материю как абстракцию, лишенную индивидуальных (культурных) свойств, изменяющуюся во времени от простых форм к сложным {Общество), сменился в сторону признания ее уникально­сти, не подвластности общим законам развития {Культура).

Общество — базовая категория социологии, изначально связавшей свой интерес с изучением современного (капиталистического) социума. Действительно, когда она возникала в первой половине XIX в., казалось, что универсализация социальной мате­рии неизбежна. В частности, людские отношения в условиях промышленной револю­ции и урбанизации все более становились массовыми и обезличенными. Достижения же в области естественных наук, особенно в биологии (Ч. Дарвин), вселяли убежден­ность в том, что человеческое общество как разновидность материального мира также подчиненно неким единым законам развития. Поэтому социология сразу же была причислена ее основателем О. Контом (1798-1857) к естественным наукам в иерархи­ческой последовательности: математика, астрономия, химия, биология, социология. Таким образом, сложилось разделение труда, в котором изучение современного обще­ства закреплялось за социологией, а ранние общественные формы, как уже говори­лось, за антропологией.

В результате антропология стала рассматриваться как своего рода «социология первобытности». Например, подобного мнения придерживался создатель структурно­функционального направления в антропологии А. Р. Рэдклифф-Браун, который, кста­ти, вопреки своему учителю Б. Малиновскому вообще не использовал понятия Культура, ограничиваясь Обществом. Подобное понимание предмета до сих находит поддержку среди многих ученых. Например, Н. М. Гиренко назвал свой обобщающий труд «Социология племени» (Л., 1992).

В то же время социологи, хотя специально и не изучали ранние общественные формы, использовали антропологические данные при создании макросоциологиче­ских теорий. Уже О. Контом были названы три стадии интеллектуальной и социаль­ной эволюции как закон развития человечества на всем протяжении его истории. Пер­вую (архаическую) стадию он называл теологической, или фиктивной, когда люди объясняют реальность действием сверхъестественных сил. В результате любое знание превращается в теологию. Господствующее положение в таком обществе занимают священники и воины, чей авторитет обусловлен верой в их священную волю. Соци­альный порядок на этой стадии О. Конт назвал военное общество.

Вторая стадия — метафизическая, или абстрактная. Здесь люди при объяснении

явлений используют абстракции. Это превращает любое знание в метафизику, а люди

- 181 -

на этой стадии отвергают прежний социальный порядок, пытаясь организовать новый на принципах справедливости, естественного права и т. д. Эта эпоха революций, бун­тов, переворотов и т. д.

Третья стадия эволюции — научная, или позитивная, когда метафизические аб­стракции сменяются позитивным, т. е. действительным знанием, основанным на фак­тах. Установка мышления превращает любое знание в науку. Конт назвал эту стадию мирным промышленным обществом — воплощением социального прогресса.

Другой отец-основатель социологии Г. Спенсер (1820-1903) также предложил универсальную эволюционную схему, состоящую из неорганической, органической и над органической фаз. Последняя — социальная — как раз и является предметом со­циологии, представляя собой переход от военного общества к промышленному.

Э. Дюркгейм (1858-1917), создатель классической социологии, считал, что слож­ные общества состоят из простых (как и Г. Спенсер), а поэтому большое внимание уделял осмыслению антропологических материалов. Особенно его интересовали ар­хаическое мышление и религии. Он говорил о существовании коллективного созна­ния всего общества, имеющего собственную жизнь и выступающего как источник и образец для индивидуального сознания. Видя главный критерий общественной эво­люции в разделении труда в производстве, Дюркгейм считал, что именно оно опреде­ляет и мышление членов общества. Если в архаических обществах индивидуальное сознание полностью растворено в коллективном («механическая солидарность»), то в развитых индивиды автономны, а их функции разделены, что рождает взаимообмен («органическая солидарность»). Поэтому в архаических обществах власть группы аб­солютна и высшая ценность приписывается обществу и его интересам. В развитых со­циальных системах больше простор индивидуальной инициативе и высшая ценность признается за личным достоинством.

Э. Дюркгейм считал, что социология изучает социальные факты, которые суще­ствуют вне индивидов и оказывают на них воздействие. При рождении индивид нахо­дит готовыми социальные институты, законы и обычаи, верования и обряды, денеж­ную систему. Они функционируют независимо от него, и он вынужден с ними счи­таться. «Социальные факты нужно рассматривать как вещи». Социальная реальность не только автономна, она господствует над индивидами. В этом состоит социологизм его концепции.

К. Маркс и Ф. Энгельс разработали формационную теорию развития общества, которая господствовала в советской науке вплоть до последнего времени. В соответ­ствии с ней общество проходит в обязательном порядке следующие стадии: перво­бытную, азиатскую, рабовладельческую, феодальную, капиталистическую и комму­нистическую. Первая стадия трактовалась как «золотой век» человечества, которая обязана повториться «на новом витке» в виде коммунизма.

Для востоковедов интерес представляет азиатская формация, которая официаль­ным советским обществоведением замалчивалась. Лишь в 60-е гг. прошлого века в советской науке была инициирована дискуссия об «азиатском способе производства». Однако вскоре она была закрыта властями. Действительно, названные классиками свойства, а именно: централизованная экономика (при системе ирригационного зем­леделия), слабое разделение труда, самообеспечиваемость общин, отсутствие частной собственности на средства производства, политическая деспотия, эксплуатация об­щинников вместо рабов — могли быть с таким же успехом отнесены к СССР и дру­гим странам «социалистического лагеря». Это, собственно, и обусловило реакцию со­ветских властей.

Отметим, что «советский марксизм» значительно отличался от ортодоксального. По Марксу, переход к коммунистической формации мог произойти только в результа­те революции в передовых странах капитализма. Поэтому В. И. Ленину, чтобы уло­житься в рамки теории, пришлось доказывать в специальном труде «Развитие капита­лизма в России», что здесь возможна социалистическая революция, хотя, конечно, страна никак не могла быть отнесена к числу высокоразвитых капиталистических го­сударств.

В советском марксизме также была разработана новация, касающаяся возможно­сти в процессе формационного развития «перескакивать» через те или иные стадии. В результате многие нации, включенные в состав СССР, были объявлены уже в конце 30-х гг. социалистическими (т. е. причислены к высшей стадии общественного разви­тия), хотя, по критериям, разработанным ортодоксальным марксизмом, на момент со­здания государства в 1922 г. они могли быть отнесены лишь к различным стадиям фе­одализма (например, многие народы Средней Азии и Кавказа), а то и вовсе к перво­бытности (малые народы Севера).

Данный постулат советской социологии (исторического материализма) был при­менен при трактовке реалий государств «третьего мира», освобождавшихся от коло­ниальной зависимости, социально-экономические характеристики которых соответ­ствовали либо феодализму, либо первобытности. В частности, был принят тезис о возможности построения ими социализма при условии прихода к власти «прогрессив­ных сил», ориентированных на запрет частной собственности, и создание рабочего класса, необходимого в соответствии с марксизмом в качестве социального базиса власти. Эти государства определялись как «страны социалистической ориентации», в противовес «странам капиталистической ориентации», ориентированным, соответ­ственно, на либеральные реформы в экономике и на создание демократических институтов в политике.

Однако в реальности социально-экономическая и политическая ситуация в обеих группах стран имела множество схожих черт. Это-то, в конечном счете, и сыграло из­вестную роль в наступившем в конце XX в. глубоком кризисе эволюционистско-про-

- 183 -

грессистской идеологии, утверждавшей неизбежность движения общества от Дикости к Цивилизации. Словом, к этому времени полностью скомпрометировала себя идея, связанная с утратой социумом этнокультурных свойств по мере исторического разви­тия общества. И европейские колонизаторы, и особенно советские власти стремились привить «малоразвитым» народам свой образ мысли, свои ценности — словом, Культуру. Однако данные народы не только не утрачивали свою культурную или эт­ническую идентичность, она, напротив, повсеместно возрастала.

В западной социологии эволюция развивающихся обществ рассматривалась, на­чиная с 60-х гг., в рамках теории модернизации. Она предполагала замену традици­онных обществ, характеризующихся низким уровнем разделения труда и развития производственных технологий, преобладанием предписанных социальных статусов, иррациональными формами мировоззрения, авторитарным характером власти, инду­стриальными обществами, в которых, наоборот, высокий уровень разделения труда и степень социальной мобильности, либеральный характер власти и т. д. Действитель­но, в эти годы и на Западе наблюдался ренессанс эволюционной идеи (неоэволюцио­низма). И здесь предполагалось, что модернизационное развитие, понимаемое как борьба старого, отжившего (традиции) с новым, передовым (новации), привнесенным Западом, приведет к появлению обществ современного типа. Однако, как отмечалось, реальность «третьего мира» не совпала ни с марксистскими прогнозами, ни с прогно­зами либерального Запада.

Сегодня социальная динамика в социологии рассматривается в рамках теории гло­бализации. Этим понятием объясняется широкий спектр мировых тенденций: разви­тие мировых идеологий; огромный рост числа и влияния международный организа­ций, ослабление суверенитета национальных государств; появление транснациональ­ных корпораций (ТНК), рост международной торговли; интенсивные массовые мигра­ции и формирование мультикультуральных сообществ; создание планетарных СМИ и экспансия западной культуры во все регионы мира. Утверждается, что во второй по­ловине XX в. данные тенденции стали доминантами трансформации общества

Общество исследуется в рамках транснационализма:

1. ТНК

2. Сфера транснациональной политики (беспрецедентный рост неправительствен­ных и межправительственных международных организаций, транснациональная бю­рократия).

3. Транснациональная культура, порождаемая масштабной экспансией западных символов, ценностей и поведенческих моделей, что приводит к возникновению мультикультурализма, т. е. не поглощение, а равноправное сосуществования на тер­ритории национальных государств различных культур.

4. Транснациональная стратификация, формирующаяся при перемещении рабочей

силы и доходов через национально-государственные границы. Это приводит к образо-

- 184-

ванию новых статусных групп (персонал ТНК, гастарбайтеры, беженцы, нелегальные иммигранты), оказывающихся в двойных статусных отношениях. По отношению к не вовлеченным в транснациональную экономику статусным группам в менее развитых странах они занимают позиции на уровне верхнего среднего и высшего слоев, а по от­ношению к статусным группам в более развитых странах — нижнего среднего и низ­шего слоя.

5. Транснационализация семейных отношений: дислокальные семьи, члены кото­рых живут в разных странах, семьи, возникшие в результате транснациональных бра­ков.

Глобализация определяется как превращение мира в «единое место» (Р. Роберт­сон). Мир сжимается, становится единым, не имеющим существенных барьеров и дробления на специфические зоны социальным пространством. Критерием глобаль­ности общества считается: наличие транснационального капитализма — рынка, обра­зуемого ТНК, и мультикультурными общностями потребителей, а также наличие транснациональной демократии — системы международных организаций и планетар­ных СМИ, призванных выражать и отстаивать «общечеловеческие ценности», вклю­чая право на культурное разнообразие. Итак, социология акцентирует внимание на устойчивых, универсальных свойствах социальной материи, стремясь сформулиро­вать законы ее функционирования и развития путем изучения Общества в различных формах его бытования. Сегодня наука выделяет следующие типы обществ: доинду- стриальное, характеризующееся преимущественным развитием аграрных технологий, индустриальное — промышленных, постиндустриальное — информационных (Ива­нов 2005: 89-94; 98-100; 250-266).

Выведение на первый план категории Культуры в антропологии также имеет до­вольно глубокие исторические корни, связанные с отрицанием эволюционизма. Под Культурой понимается конкретный социум, который считается уникальным, не под­чиняющимся каким бы то ни было общим законам развития. Впервые этот подход от­четливо прозвучал в немецком романтизме в XVIII в. (Й. Г. Гердер, 1744-1803). Затем антропогеографы (Р. Вирхов, 1821-1902; Ф. Ратцель, 1844-1904) отвергли идею мировой культуры в пользу отдельных разнородных культур, функционирующих по своим законам. Культуры рассматривались не как продукт эволюции, а как результат их взаимодействия между собой (переселения, завоевания, смешивание, обмен). Поэтому внимание ученых сосредоточивалось на изучении процесса культурных за­имствований. Здесь ярко обозначилась тенденция к мистификации Культуры: Культу­ра — это живой организм, имеющий душу, она рождается, а не создается людьми. Своеобразие культур объясняется природными условиями и хозяйственной деятель­ностью, являющейся для культуры «пищей» (Л. Фробениус, 1873-1938; Ф. Гребнер, 1877-1934). Культура, как утверждалось, познается интуицией, а не разумом, так как

она проявляется не в рациональных идеях, а в «повадках», «такте», «ритме». Культу-

- 185 -

ра «умирает» с переходом к Цивилизации, которая по мере нарастания технического прогресса утрачивает индивидуальные характеристики (О. Шпенглер, 1880-1936). Порой вообще отрицалось само понятие «прогресс», за исключением области техники (Ф. Боас).

В середине XX в. наметилась тенденция к отождествлению понятий Культура и Цивилизация, причем последняя стала употребляться в значении Культуры (А. Тойн­би, 1889-1975). Цивилизации же рассматриваются как несовместимые и враждебные друг другу. Особое значение придается религиям, которые трактуются как источник неизбежных войн на цивилизационной (религиозной) почве (С. Хантингтон).

Постмодернизм в социально-культурной антропологии (конец XX в.) ознамено­вался возникновением «критической теории», провозгласившей, что все построения западной науки о странах и народах Востока не реалистичны, а только конструируют западный миф о Востоке (Э. Саид). Э. Саид обвинил ученых в намеренном европо­центризме, что, по его словам, является проявлением западного империализма. В этом же духе в 80-90-х гг. были написаны работы по Индии (Р. Идеен; Н. Дёркс). Их главный концептуальный принцип: любое представление о Другом является субъек­тивным и искаженным, отражающим только собственное восприятие Другого, и, та­ким образом, Запад характеризует не Другого, а себя.

Понятия «эволюция», «развитие», «прогресс» постмодернизм и вовсе объявил «вне закона». Отрицается сам факт существования традиционного (первобытного, примитивного) общества, которое де — «иллюзия», сконструированная антрополога­ми. Поэтому этот привычный объект исследования антропологии должен быть заме­нен Культурой (А. Купер).

Противоречия между двумя отмеченными подходами в известной мере устрани­мы при адекватной трактовке понятий Культура и Общество. Если последнее пред­ставляет собой совокупность абстрактных индивидов, образующих в процессе дея­тельности социальные институты, то Культуру, несмотря на существование в совре­менной науке множества определений, лучше всего представить как форму, в кото­рую эта деятельность воплощена (Гиренко 2004: 472-495). Она всегда конкретна, дана человеку в его ощущениях. Поэтому можно говорить об экономической, полити­ческой, правовой, административной и прочих культурах, характерных для того или иного конкретного общества, государства. Культура консервативнее Общества, а по­тому изменяется гораздо медленнее в процессе исторической динамики. Это хорошо видно на примере развивающихся государств, которые заимствовали общественные институты (экономические, политические, правовые) западного типа, однако на но­вом месте их деятельность во многом определяется местной Культурой. Именно это является источником возникновения «неформальных секторов», о чем уже шла речь. Иными словами, заимствованные западные реалии имеют в данных государствах

официальный статус, поддерживаются также заимствованным законодательством,

- 186-

хотя реальная жизнь протекает во многом на основе традиционной Культуры (Боча­ров 2008: 7-12).

Успешная же деятельность ученого-антрополога во многом зависит от знания им этой самой ТК. ТК отражает ранние формы бытования социума в условиях тесного взаимодействия его с окружающей средой (природой) и характеризуется устойчивы­ми моделями мировосприятия людей, выраженными в фольклоре, языке, ритуалах, символике, правосознании и психологии. Поэтому психологическая антропология (культурно-историческая психология), лингвистическая антропология и т. д. являются сегодня важными составляющими социально-культурной антропологии, позволяю­щими более глубоко проникнуть в Культуру, которая, в конечном счете, манифести­рована в ощущениях, мыслях, поведении и символах ее носителей.