1800 - Начала 1801 г. Планы убийства тирана Павла. В

годы Отечественной войны дружеское общество окрасилось

в тона бивуачного братства, а в послевоенные дни приоб-

рело характер "офицерской артели" - дружеского союза

молодых холостяков-офицеров, ведущих скромное общее хо-

зяйство и поглощенных совместными усилиями по самообра-

зованию и выработкой планов грядущего преобразования

России.

Не случайно, что пока тактика Союза Благоденствия

подсказывала мысль о просачивании в легальные общества

с целью подчинения их общим идеалам тайной организации,

пока в основу клалась мысль о давлении на правительст-

во, а не о бунте против него, именно "вольные" общества

привлекали внимание декабристов. Однако конспиративные

объединения вырастали на основе традиции, идущей от

"дружеских" обществ (другим, хорошо изученным, источни-

ком была масонская конспирация). Соответственно эволю-

ционировали тема дружбы и жанр дружеского послания в

литературе. Конечный этап этой эволюции - послание Пуш-

кина В. Л. Давыдову из Кишинева в Каменку. Здесь интим-

ность превратилась в тайнопись, а язык дружеских наме-

ков - в язык политической конспирации.

Послание П. Габбе к брату - типичный образец "воен-

ного" дружеского послания: атмосфера дружбы в нем ис-

толковывается как специфическая черта боевого братства.

Обилие намеков на те случаи и обстоятельства, конкрет-

ные эпизоды, которые читателю заведомо неизвестны (ав-

тору приходится вводить прозаические примечания), соз-

дает поэтическую атмосферу замкнутости, особого мира,

доступного лишь посвященным. Это мир боевого братства,

веселья, опасности и смелости. Достаточно вспомнить,

что стихотворение писалось в эпоху аракчеевщины, под

непосредственным впечатлением варшавских порядков, ус-

тановленных цесаревичем Константином, вспомнить, что в

основе бунта, душой которого был Габбе, лежало сопро-

тивление проникнутых поэзией боевой вольности офицеров

духу казармы, фрунта и доноса, чтобы понять, что смысл

этого стихотворения политически далеко не нейтрален.

Не менее знаменательна элегия "Бейрон в темнице".

Взятый в отрыве от конкретной ситуации, текст может

восприниматься как романтическая элегия, посвященная

теме гонимого поэта, в духе "Умирающего Тасса" Батюшко-

ва. Однако для современников элегия проецировалась на

судьбу самого поэта, заключенного в крепость, пригово-

ренного к смертной казни, которая была потом заменена

разжалованием в солдаты. А способ распространения -

тайное размножение на гектографе - придавал традицион-

ному тексту совершенно новую, уже политическую функцию.

Однако то, что "декабризм" стихотворения заключался не

в его тексте, а во внетекстовых связях, позволило его,

уже окруженного конспиративным ореолом, провести через

цензуру и опубликовать в "Московском телеграфе" (види-

мо, при посредничестве П. А. Вяземского). Весь этот

эпизод хорошо вскрывает механизм перехода текстов из

преддекабристской сферы в декабристскую.

Поразительная и загадочная судьба графа М. А. Дмит-

риева-Мамонова долгое время не привлекала исследовате-

лей. Поэзия его также не была предметом рассмотрения.

Однако в истории формирования политической лирики нача-

ла XIX в. его стихи занимают особое место. Перед тем

как стать политическим конспиратором, Мамонов прошел

школу масонства, и это отразилось на стиле его ранних

стихотворений, которые и публиковались в масонском жур-

нале "Друг юношества" Максима Невзорова. Однако уже в

этих стихах было нечто, решительно противоположное иде-

ям масонов: это романтический культ гениальности, поэ-

тизации великого духа, преобразующего мир. Но еще более

интересен дальнейший путь Мамонова как поэта и публи-

циста. Основанная им декабристская организация Орден

Русских Рыцарей, в отличие от Союза Благоденствия, име-

ла строго конспиративный, заговорщический характер. Все

движение члена общества внутри организации мыслилось

как постепенное восхождение, причем лишь на последней

ступени цели и задачи Ордена делались ему известными в

полной мере. Соответственно на всем пути его сопровож-

дали литературные тексты: при вступлении читалось

"Краткое наставление Русскому Рыцарю", содержащее лишь

общие призывы, выраженные риторической прозой, затем из

степени в степень ему внушались программные положения,

зашифрованные в эмблематике и аллегориях, заимствован-

ных из масонского ритуала. И лишь на высшей ступени

программа излагалась открыто. Стихотворение в прозе

представляет собой такое изложение общеполитических це-

лей Ордена.

Одной из характерных черт литературы начала XIX в.

была ее пестрота и неустойчивость: литературные группи-

ровки возникали и распадались, некоторые литераторы

примыкали к нескольким кружкам одновременно, другие не

входили ни в какие. Литературная критика еще не играла

в жизни художественной словесности той роли, которая ей

стала свойственна двумя десятилетиями позже. В этих ус-

ловиях потребность объединить, синтезировать многоликую

картину литературной жизни удовлетворялась самой поэзи-

ей. Если в 1830-е гг. поэзия мыслилась как объект ис-

толкования, в качестве же истолкователя выступала кри-

тика, переводившая поэтические тексты на язык идей, то

в начале века положение было иное: труд оценки и истол-

кования также доставался поэту. В этом отчетливо сказы-

валась традиция классицизма, выработавшего особый тип

метапоэзии, поэзии о поэзии, образцом которой явилось

"Поэтическое искусство" Буало. Именно в эту эпоху выра-

ботался жанр историко-критического обзора в стихах, ус-

нащенного именами, отточенными формулировками оценок и

характеристик. Однако между поэтами эпохи классицизма и

интересующего нас периода, создающими поэзию о поэзии,

была существенная разница: первые опирались на единую и

разработанную теорию и поэтому могли создать стройную и

мотивированную классификацию. Более того: именно теоре-

тические положения, высказанные в форме стихов, состав-

ляли основную прелесть этих произведений. Вторые имели

перед собой разноречивые теории, а вошедшие в критичес-

кий обиход критерии "хорошего вкуса", "мнения прекрас-

ных читательниц", "изящества" в принципе предполагали,

что та или иная критическая оценка покоится на непос-

редственном чувстве тонкого ценителя и не проверяется

"педантским" теоретизированием. Это придало поэтическим

"кадастрам" той эпохи особый вид.

Единство поэзии в текстах такого типа достигалось не

созданием объединяющей концепции, а построением единой

ценностной иерархии. Акцент переносился не на мотиви-

ровку оценки, а на порядок расположения имен. Последо-

вательность, место, которое отводилось тому или иному

поэту в общем перечне, становилось мерилом его ценнос-

ти. Активными были и другие средства: приравнивание к

тем или иным именам из истории мировой поэзии, посколь-

ку иерархическая ценность Вергилия, Расина или Лафонте-

на считалась установленной. Значимыми становились умол-

чания (Карамзин в стихотворе-