1 При составлении настоящей таблицы мной использова-

ны данные из работы 3. Г. Минц, посвященной типологии

литературы XX в.

 

поскольку самим акмеистам иногда был свойствен - на

уровне вторичной системы - пафос отказа от культуры.

Создаваемые ими тексты порой имитировали докультурный

примитив (разумеется, в представлениях культурного че-

ловека начала XX в.). Однако определяющим было не то,

что имитируется, а самый факт имитации - низведение

вторичного текста в ранг первичного.

В тексте LIV любопытно прослеживается доминирование

зрительных образов, которые выполняют роль своеобразных

текстов, строящих стихотворение. Ядерную структуру

текста представляет здесь некоторая реальная ситуация -

встреча со стариком-горбуном. Ситуация эта трансформи-

руется в некоторую поэтическую реальность, в которой

"горбун" (старик с горбом спереди и сзади), "пригород",

"прискорбие" составляют один семантический центр - уг-

нетенности, скорби, незащищенности, а "сад", "центр

города", "дождь", "гнет" - второй, агрессивный и по-

давляющий. Второй мир нападает на первый, первый проща-

ет второму. Дальнейшая развертка текста совершается под

влиянием двоякой тенденции. С одной стороны, инициативу

развертки берут зрительные образы. Так, вначале в обли-

ке горбуна выделено противоречие (чисто зрительное)

между искривленным телом ("О, торса странная подушка")

и величественным лицом ("Лик Саваофа вековой"). Однако

затем на него наслаивается, вероятно под влиянием живо-

писи, образ отрубленной головы Иоанна-крестителя. С ха-

рактерным для Пастернака убеждением, что разделение на

"вещи", диктуемое здравым смыслом, лишь скрывает сущ-

ность мира: поэт видит в горбуне и пригороде - одно

(поэтому пригород может прийти), а в фигуре самого гор-

буна двоих - палача и жертву, Иоанна, сменившего Савао-

фа, и того, кто держит его голову. Стих получает вид:

О, торса странная подушка

С усекновеннои головой

Поддерживает будто служка

Лик Иоанна вековой.

С другой, развертка текста идет по законам сближения

одинаково звучащих слов: "пригород прискорбии", "из са-

да под рассадой ветра" и др. Последнее связано с тем,

что при взгляде на слова как на "вещи" звуковая их сто-

рона оказывается более "реальной", ощутимой, более эм-

пирической, чем значение, относимое к миру "фраз".

Возможность превращения абстрактной мысли в одну или

ряд зримых (вернее, ощущаемых) картин для текстов Пас-

тернака - существенный критерий отличия "правильных"

последовательностей от "неправильных". Так,

Возможность перекодировать словесный текст в зри-

мый воспринимается как критерий истинности и основание

для отбора. Так, стих

Быть может в Москве вы нынче

был заменен на:

Быть может над городом нынче

Зажглось в поднебесьях окно (LIII).

Указание на присутствие было заменено картиной зажи-

гающегося на темном фоне окна, а значение этого при-

сутствия - пространственной вынесенностью ее вверх

("над городом... в поднебесьях"). Стихи, заведомо не

поддающиеся такой перекодировке, как, например, "пропа-

ла реальность для глаза" (XLVI) - вычеркиваются.

 

метафорический, абстрактный образ "плыть с его душой и

с нею же терпеть крушенье" превращается в цепь картин,

включающих и наблюдаемую со дна ("точка зрения" утоп-

ленника!) трость, которая плавает на поверхности воды,

оказывающейся в таком ракурсе - поднебесьем:

Там в поднебесии видна

Твоя нетонущая палка (XXX).

Было бы заблуждением думать, что дело идет о хорошо

известном в романтической поэтике конфликте - невырази-

мости индивидуального значения в общей для всех семан-

тической системе языка (романтическая тема "невырази-

мости"). Сущность вопроса противоположна: говорится о

защите жизни, то есть начала объективного, от слов:

О ты, немая беззащитность

Пред нашим натиском имен.

То, что беззащитность природы немая, - не случайно:

агрессия совершается в форме называния.

С этим связано то, что коммуникация в произведениях

Пастернака всегда незнаковая и передается глаголами

чувств. Знаковые контакты невозможны:

книгу нельзя читать, слова немы и глухи.

Мои слова. Еще как равелины

Они глухи к глухим моим шагам.

Как бы поэт ни относился к словам, он обречен стро-

ить свой мир из слов. Заложенное в этом противоречие

присуще не только Пастернаку - в той или иной степени

оно неотделимо от поэзии как таковой. Однако каждая по-

этическая школа, каждый художник слова решают его

по-своему. Пастернак (определенным образом совпадая с

футуристами) видел в слове две стороны. С одной сторо-

ны, слово - замена некоторой реалии, по отношению к ко-

торой оно выступает как чистая дематериализованная ус-

ловность. Это слово "глухо". Оно лжет. Однако, с другой

стороны, слово само материально, в графической и звуко-

вой форме - чувственно воспринимаемо. С этой точки зре-

ния, слово ничего не заменяет и ничем не может быть за-

менено - оно вещь среди вещей. В этом смысле оно может

быть только истинным, поскольку само принадлежит истин-

ному - эмпирическому - миру. "Правильное" соединение

слов - это подчинение их не тем законам, которые соеди-

няют языковые единицы в синтагмы, а тем, которые объ-

единяют явления реального мира. Повторяемость фонем, с

этой точки зрения, лишь внешне напоминает традиционную

поэтическую эвфонию. Она должна вскрыть мнимость разде-

ления текста на фонетические слова, подобно тому как

семантическая структура текста опровергала членение ми-

ра в соответствии с лексическим членением языка. Поэто-

му отмеченный текст - это обязательно текст, фонологи-

ческие повторы которого устанавливают структуру особо-

го, сверхлексического единства. Эти три закономерности:

организация текста в соответствии со зримым обликом ми-

ра, организация текста в соответствии с теми мыслями,

которые возникают из нетривиального (то есть не данного

"здравым смыслом") сопоставления образов увиденного и

"почувствованного" мира, и организация текста в соот-

ветствии с требованием единства фонологической структу-

ры - компенсируют отмену обязательности бытовых, при-

вычных связей, ликвидацию автоматически действующих се-

мантических связей языка и ослабленность ритмического

автоматизма. Сам Пастернак предельно точно указал имен-

но на эти принципы, характеризуя в 1957 г. свои стихи

1921-го:

"Я не добивался отчетливой ритмики, плясовой или пе-

сенной, от действия которой почти без участия слов сами

собой начинают двигаться ноги и руки. ...моя пос-

тоянная забота обращена была на содержание, моей посто-

янной мечтою было, чтобы само стихотворение нечто со-

держало, чтобы оно содержало новую мысль или новую кар-

тину. Чтобы всеми своими особенностями оно было вграви-

ровано внутрь книги и говорило с ее страниц всем своим

молчанием и всеми красками своей черной, бескрасочной

печати".

Основой сочетаемости слов в тексте Пастернака оказы-

вается снятие некоторых общеобязательных в языке запре-

тов. Однако снятие запретов может быть значимо, только

если оно ощутимо, то есть если текст одновременно прое-

цируется на две системы закономерностей: систему, в ко-

торой определенная последовательность элементов высту-

пает как единственно возможная (структура ожидания), и

систему, которая вводит какие-либо иные ряды предсказу-

емостей, отменяющие первый тип. В этом случае и соблю-

дение определенных закономерностей, и их нарушение ока-

зываются - в разных системах - носителями значений.

Семантическая структура стиха раннего Пастернака

строится на основе принципа соположения разнородных се-

мантических единиц2. Однако такое соположение предпола-

гает не только обеспечивающее высокую степень непредс-

казуемости различие, но и определенное семантическое

сходство. Значение получает не только семантическая от-

даленность, но и степень этой отдаленности.

И сады, и пруды, и ограды,

И кипящее белыми воплями

Мирозданье - лишь страсти разряды,

Человеческим сердцем накопленной3.

В цепочке: "сады - пруды - ограды - мирозданье -

страсти разряды" не просто соположены значения разных

рядов, но и модулируется степень несходства. "Сады",

"пруды" и "ограды" однородны как обозначения веществен-

ных понятий, как детали эмпирически данного пейзажа.

Соположение их в один ряд вполне соответствует нормам

языка и привычке бытового