1 Белый а. Между двух революции. Л., 1934. С. 7.

 

проклятье, и как патент на роль пророка. Библейский

Бог, избрав косноязычного пророка, в ответ на жалобы

его сказал: "...разве нет у тебя Аарона брата, Левитя-

нина? Я знаю, что он может говорить [вместо тебя], и

вот, он выйдет навстречу тебе... ты будешь ему говорить

и влагать слова Мои в уста его, а Я буду при устах тво-

их и при устах его... итак он будет твоими устами, а ты

будешь ему вместо Бога..." (Исход, 4: 4-16). Таким об-

разом, пророку нужен истолкователь.

Андрей Белый отводил себе роль пророка, но роль ис-

толкователя он предназначал тоже себе. Как пророк ново-

го искусства он должен был создавать поэтический язык

высокого косноязычия, как истолкователь слов пророка -

язык научных терминов - метаязык, переводящий речь кос-

ноязычного пророчества на язык подсчетов, схем, стихо-

ведческой статистики и стилистических диаграмм. Правда,

и истолкователь мог впадать в пророческий экстаз. И

тогда, как это было, например, в монографии "Ритм как

диалектика", вдохновенное бормотание вторгалось в пре-

тендующий на научность текст. Более того, в определен-

ные моменты взаимное вторжение этих враждебных стихий

делалось сознательным художественным приемом и порожда-

ло стиль неповторимой оригинальности.

То, что мы назвали поэтическим косноязычием, сущест-

венно выделяло язык Андрея Белого среди символистов и

одновременно приближало его, в некоторых отношениях, к

Марине Цветаевой и В. Хлебникову. При этом надо огово-

риться, во-первых, что любое выделение Белого из симво-

листского движения возможно лишь условно, при созна-

тельной схематизации проблемы, и, во-вторых, что столь

же сознательно мы отвлекаемся от эволюционного момента,

имея в виду тенденцию, которая неуклонно нарастала в

творчестве Белого, с наибольшей определенностью сказав-

шись в его позднем творчестве.

Язык символистов эзотеричен, но не косноязычен - он

стремится к тайне, а не к бессмыслице. Но более того:

язык, по сути дела, имеет для символистов лишь второс-

тепенное, служебное значение: внимание их обращено на

тайные глубины смысла. Язык же их интересует лишь пос-

тольку, поскольку он способен или, вернее, неспособен

выразить эту онтологическую глубину. Отсюда их стремле-

ние превратить слово в символ. Но поскольку всякий сим-

вол - не адекватное выражение его содержания, а лишь

намек на него, то рождается стремление заменить язык

высшим - музыкой: "Музыка идеально выражает символ.

Символ поэтому всегда музыкален" (Андрей Белый, "Симво-

лизм, как миропонимание"). В центре символистской кон-

цепции языка - слово. Более того, когда символист гово-

рит о языке, он мыслит о слове, которое представляет

для него язык как таковой. А само слово ценно как сим-

вол - путь, ведущий сквозь человеческую речь в засло-

весные глубины. Вяч. Иванов начал программные "Мысли о

символизме" (1912) стихотворением "Альпийский рог" из

сборника "Кормчие звезды":

И думал я: "О, гении! как сей рог,

Петь песнь земли ты должен, чтоб в сердцах

Будить иную песнь. Блажен, кто слышит".

А из-за гор звучал ответный глас:

"Природа - символ, как сей рог. Она

Звучит для отзвука. И отзвук - Бог.

Блажен, кто слышит песнь, и слышит отзвук" .

Слово "звучит для отзвука" - "блажен, кто слышит".

Поэтому язык как механизм мало интересовал символистов;

их интересовала семантика, и лишь область семантики

захватывало их языковое новаторство.

В сознании Андрея Белого шаг за шагом формируется

другой взгляд: он ищет не только новых значений для

старых слов и даже не новых слов - он ищет другой язык.

Слово перестает для него быть единственным носителем

языковых значений (для символиста все, что сверх слова

- сверх языка, за пределами слова, - музыка). Это при-

водит к тому, что область значений безмерно усложняет-

ся. С одной стороны, семантика выходит за пределы от-

дельного слова - она "размазывается" по всему тексту.

Текст делается большим словом, в котором отдельные сло-

ва - лишь элементы, сложно взаимодействующие в интегри-

рованном семантическом единстве текста: стиха, строфы,

стихотворения. С другой - слово распадается на элемен-

ты, и лексические значения передаются единицам низших

уровней: морфемам и фонемам.

Проиллюстрируем это примером одного текста:

БУРЯ

Безбурный царь! Как встарь, в лазури бури токи:

В лазури бури свист и ветра свист несет,

Несет, метет и вьет свинцовый прах, далекий,

Прогонит, гонит вновь; и вновь метет и вьет.

Воскрес: сквозь сень древес - я зрю - очес мерцанье:

Твоих, твоих очес сквозь чахлые кусты.

Твой бледный, хладный лик, твое возликованье

Мертвы для них, как мертв для них воскресший: ты.

Ответишь ветру - чем? как в тени туч свинцовых

Вскипят кусты? Ты - там: кругом - ночная ярь.

И ныне, как и встарь, восход лучей багровых.

В пустыне ныне ты: и ныне, как и встарь.

Безбурный царь! Как встарь, в лазури бури токи,

В лазури бури свист и ветра свист несет -

Несет, метет и вьет свинцовый прах, далекий:

Прогонит, гонит вновь. И вновь метет и вьет .

Стихотворение буквально "прошито" разнообразными

повторами: целых слов и словосочетаний, групп фонем,

которые образуют здесь морфемы или псев-