6. Этапы культуры неизбежно многоплановы. Культура,

полностью подчиненная какому-либо единственному типу

организации, не могла бы существовать. Она была бы не-

жизнеспособной. Иное дело - самоописание культуры. Го-

ворящая на многих языках культура неизбежно выделяет

какие-то из них как доминирующие. В своем самосознании

она объявляет определенные свои аспекты "неправильны-

ми", "случайными" и, следовательно, несуществующими.

Самоописание всегда значительно более организовано, чем

описываемая структура, и представляет ее идеализирован-

ное отражение. Но самоописание - не фикция, а также ис-

торическая реальность. Представления романтиков о ро-

мантизме, их теоретические сочинения на эту тему нас-

только плотно сливаются с художественными произведения-

ми романтической эпохи, что исследователи, как правило,

не выделяют в этом два разных уровня исследования. С

такой оговоркой мы можем рассматривать этапы культуры

как некоторое единство.

С этой точки зрения мы можем отметить черты сходства

между допетровской эпохой и искусством после Ок-

тябрьской революции. В обоих случаях

Здесь мы в обоих случаях говорим об официальной

культуре, о том, что она сама признает правильным и ав-

торитетным, т. е. для средневековой литературы это бу-

дет сочинение, получившее церковное признание, для XX

в. - Д. Фурманов и А. Фадеев, а не О. Мандельштам и М.

Цветаева. Последние с этой точки зрения "как бы не су-

ществуют", что зримо отражается в учебниках и вузовских

программах тех лет. Признание чего-либо "существующим"

или "несуществующим" всегда есть оценка отношения факта

к системе.

речь идет не об оценке тех или иных произведений как

"хороших" или "плохих". Историк не может забывать, что

его собственная оценка (или оценка его современников,

естественно им принимаемая) также релятивна и, вероят-

но, не будет совпадать с оценками исследователей в от-

даленном будущем.

Таким образом, речь идет не об определении "качест-

ва", а о структурной характеристике. Сопоставляемые на-

ми эпохи роднятся тем, что эстетическая природа текста

мыслится как средство, а не как цель. В свое время Бе-

линский иронизировал над тем, как поэт XVII в. опреде-

лял сущность искусства:

Так врач болящего младенца ко устам

Несет фиал, сластьми упитан по краям,

Несчастный ослеплен, пьет сладкое целенье,

Обман дарует жизнь, дарует излеченье.

В этом случае искусству приписывается служебная роль

пропагандиста истины, заложенной вне его пределов. Но-

сителем же истины объявляется философия, идеология, те-

ология, решения авторитетных органов - соборов или съ-

ездов. Причем, хотя истина эта неизменно порождает спо-

ры и расколы, предполагается, что она едина и бесспор-

на, а все расхождения - результат наличия ортодоксов и

еретиков.

Культура XIX в. исходила из представления об истине

как о точке, к которой человек стремится и которая ему

исходно не дана. Весь смысл искусства - в движении к

истине. Поэтому однозначное истолкование догмата - иде-

ал, однозначное истолкование "Евгения Онегина" - его

разрушение. Художественное произведение - машина выра-

ботки истины еще не данной, а не педагогическое расп-

ространение истин, заранее хранящихся у посвященных.

Догматические эпохи сближают функцию искусства с техни-

кой, художественные - с поиском ученого. В этом - высо-

кий смысл многократно осмеиваемых как проповедь безы-

дейности слов Гете о бесцельности искусства:

"Ich singe, wie ein Vogel singt"1. Вспомним, что

Пушкин, называя ересью требования Рылеева, чтобы ис-

кусство имело цель (Пушкин иронически писал:

"Рылеев целит, а все невпопад" - XIII, 167), предла-

гал бороться с ней пением на мотив "Один сижу во компа-

нии...". И Гете, и Пушкин, конечно, имели в виду не

идеал безответственного щебетанья, а право искусства

вырываться из сферы однозначных смыслов в пространство

открытого поиска.

Предсказания будущего - занятие, лишенное смысла,

ибо сущность будущего в его непредсказуемости, в его

потенциальной возможности пойти по какой-то одной из

множества дорог, и именно это придает поведению совре-

менника этическую ответственность и требует от него ак-

тивности. Поэтому мы воздержимся от соблазна каких бы

то ни было предсказаний. Но нельзя не сказать, что уси-

лия, направленные на возрождение пушкинской роли ис-

кусства в культуре, могут иметь поистине судьбоносный

характер. Позволим себе один предостерегающий пример:

на рубеже XIX и XX вв. русской культуре был дан гений,

все творчество которого шло вразрез с

"Я пою, как птица" (нем.).

 

"идейными" направлениями предшествующей эпохи и могло

послужить великим предостережением. Это был Чехов.

Только Чехов, подобно Пушкину, полностью удержался от

соблазна однозначных проповедей и от снижения искусства

до роли служанки пропаганды. Но зато и не было в русс-

кой литературе более одинокого гения и, что самое глав-

ное, писателя, чье творчество не получило продолжений

(художественная позиция Чехова если и получила продол-

жение, то, как показала 3. Г. Минц, оно прозвучало в

поэзии - области, максимально удаленной от художествен-

ного самосознания писателя).

Обращение к пушкинско-чеховской традиции может сде-

латься опорной точкой для нового, будущего (?) этапа

русской литературы.