1 Блок а. А. Записные книжки. С. 103.

2 Данте а. Малые произведения. М., 1968. С. 135-136.

 

О глубинных элементах

художественного замысла

(К дешифровке одного непонятного места

из воспоминаний о Блоке)

1. В воспоминаниях е. Ю. Кузьминой-Караваевой (Мате-

ри Марии) о Блоке имеется рассказ о непонятном детском

художественном замысле поэта: "Он [А. Блок] рассказы-

вал, как обдумывал в детстве пьесу. Герой должен был

покончить с собой. И он никак не мог остановиться на

способе самоубийства. Наконец решил: герой садится на

лампу и сгорает". Контекст мемуаров убедительно свиде-

тельствует, что не только для Кузьминой-Караваевой, но

и для самого Блока в момент его рассказа замысел был

уже непонятен и воспринимался как курьезный. Попытаемся

его дешифровать.

1.1. Сам Блок считал, что "сочинять стал чуть

не с пяти лет" (Автобиография)2. Тетка его, М. А. Беке-

това, уточняла: "С семи лет Саша начал увлекаться

писанием. Он сочинял коротенькие рассказы, стихи, ребу-

сы"3. Поскольку замысел пьесы достаточно сложен, чтобы

относить его к этим первым опытам4, то его можно, с

большой долей вероятности, отнести к 1888 или 1889 г.

1.2. 24 октября 1887 г. произошло событие, которое,

возможно, проливает некоторый свет на "странный" замы-

сел Блока: в камере "старой

1 Кузьмина-Караваева Е. Ю. Встречи с Блоком / Вступ.

ст. Д. Е. Максимова, примеч. 3. Г. Минц // Учен. зап.

Тартуского гос. ун-та. 1968. Вып. 209. С. 269.

2 Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1963. Т. 7. С.

13. Далее ссылки на это издание - в тексте с указанием

тома и страницы.

3 Бекетова М. А. Александр Блок и его мать. Л.,

1926. С. 30.

4 Ср.: Рукописные журналы Блока-ребенка / Публ. 3.

Г. Минц // Блоковский сборник. Тарту, 1972. Вып. 2.

тюрьмы" Шлиссельбургской крепости "облил себя керосином

из большой лампы, которую ставили для освещения, и сго-

рел" народоволец Михаил Федорович Грачевский. Первое

печатное известие об обстоятельствах гибели Грачевского

появилось в зарубежной печати ("Летучие листки Фонда

вольной русской прессы") лишь в 1897 г. Однако слухи о

шлиссельбургской трагедии распространились быстро и

широко вскоре после события. "Самосожжение Грачевского

произвело огромное впечатление во всем революционном

мире, но долгое время о нем циркулировали только глухие

слухи"2.

1.3. Замысел Блока не был сознательной реакцией

взрослого человека. Это было то неосознанное и смутное,

но глубокое впечатление, которое возникает в душе ре-

бенка, случайно слышащего не предназначенные для его

ушей героические и трагические рассказы взрослых. Б. М.

Эйхенбаум в глубоком и изящном очерке "Легенда о зеле-

ной палочке", посвященном преломлению в сознании Л. Н.

Толстого и его братьев "взрослых" разговоров, с убеди-

тельностью раскрывшем в их детской игре отзвуки декаб-

ристских идеалов, писал: "Некоторые впечатления детства

обладают такой силой, что следы от них сохраняются в

памяти до конца жизни. По этим следам, как по остаткам

древних надписей, можно восстановить факты, имеющие ис-

торическое значение"3. Далее Б. М. Эйхенбаум с исключи-

тельной проницательностью по детскому рассказу брата

Толстого о "зеленой палочке и муравейных братьях" не

только дешифровал содержание бесед в доме родителей пи-

сателя, но и раскрыл на примере сна Николиньки Болконс-

кого в конце "Войны и мира" механизм превращения разго-

воров взрослых в сон ребенка.

2. Гибель М. Ф. Грачевского вызвала напряженный ин-

терес в русском обществе. Для реконструкции устных - не

дошедших до нас - откликов интересна оценка В. Н. Фиг-

нер, писавшей: "Из всех крупных народовольцев к Гра-

чевскому более всего приложимо название "фана-

тик""4. "И не напоминает ли он суровые образы наших

раскольников, в огне костров искавших выхода из жиз-

ни"5.

2.1. Документальные данные о Грачевском столь огра-

ниченны, что исключают возможность однозначного психо-

логического объяснения его трагического поступка. Среди

других соображений, как связанных с условиями заключе-

ния, так и вытекающих из психологического склада его

личности, обращает на себя внимание частая встречае-

мость в немногочисленных сохранившихся документах

1 Фигнер В. Шлиссельбургские узники // Полн. собр.

соч.: В 7 т. 2-е изд. М., 1932. Т. 4. С. 78.

2 Колосов Е. Е. Государева тюрьма Шлиссельбург, по

официальным данным / Предисл. Н. А. Морозова, 2-е изд.

1930. С. 315. Разговоры о подвиге Грачевского - еще од-

но свидетельство связи атмосферы "бекетовского дома" с

пронародническими симпатиями демократически настроенной

петербургской интеллигенции 1830-х гг. См.:

Минц 3. Г. Александр Блок и традиции русской демок-

ратической литературы XIX в. // Минц 3. Г. Лирика Алек-

сандра Блока. Тарту, 1973. Вып. 3.

3 Эйхенбаум Б. М. О прозе. Л., 1969. С. 431.

4 Фигнер В. Шлиссельбургские узники // Поли. собр.

соч. Т. 4. С. 59.

5 Там же. С. 61.

метафоры огня: "Я горел желанием принести пользу

крестьянам" (из показания на суде 1883 г.); "Друзья!

Вас пламенно люблю всех..." (из предсмертного стихотво-

рения, написанного в камере Шлиссельбурга)' и пр.

3. Блок сам не помнил побудительных причин, обусло-

вивших появление его замысла. Означает ли это, что впе-

чатления от разговоров, которые он услыхал в восьми-де-

вятилетнем возрасте и которыми, видимо, был потрясен,

прошли бесследно и не оставили в его художественном

сознании никаких следов, кроме забытого детского замыс-

ла пьесы? Посмотрим, как Л. Толстой показывает транс-

формацию в сознании Николиньки Болконского во многом

непонятного ему разговора взрослых. Перед нами цепь из

трех звеньев:

прежде всего, некоторая реальная ситуация, затем не-

понятные разговоры взрослых, которые трансформируются в

соответствующие элементы из алфавита детского мышления

(перевод Пьера в образ из иллюстраций к книжке Плутар-

ха); однако возникающий таким путем образ, содержащий в

себе сплав черт и из исходного текста, и из его "пере-

вода", подразумевает некоторый набор возможных для него

в данном контексте предикатов, то есть потенциальные

возможности сюжетов. Развертывание такого текста-образа

в сюжет и составляет повествовательную ткань сна. При

этом первая и третья стадии представляют собой выявле-

ние и развернутые тексты, а вторая - скрытое и наиболее

интимное - часто неосознанное звено, в которое сверты-

вается первый и из которого развертывается третий

текст. Так устанавливается соотношение между сценой в

кабинете Николая Ростова и сном Николиньки, пронизанным

белыми косыми линиями и ощущением полета.