1875. Т. 2. С. 53. Ср. Истолкование этой цитаты в кн.:

Азадовский М. К. История русской фольклористики. М.,

1958. Т. 1. С. 383.

2 См.: Лотман ю. М. Истоки "толстовского направле-

ния" в русской литературе 1830-х годов // Лотман Ю. М.

Избр. статьи. В 3 т. Таллинн, 1993. Т. 3. С. 49-90.

 

как высшей ценности связано с мечтой об обществе, осно-

ванном на отношениях, вытекающих из самой природы чело-

века, и, бесспорно, окрашено в тона социального утопиз-

ма. То, что в конкретном движении истории создаются

сложные переплетения, вроде близости Л. Толстого и Фе-

та, и сходные формулировки часто выражают противополож-

ные идеи, еще не дает историку основания отказываться

от их дифференциации.

Этический аспект "цыганщины" получал такое истолко-

вание: приобщение человека к стихии, к народу, к че-

му-то объективному и гораздо более значительному, чем

его личность, и вместе с тем приобщение, которое вело

бы не к утрате индивидуального своеобразия, не к нравс-

твенному аскетизму и потере своего "я", не к отказу от

счастья и наслаждения. За этим стояли идущие еще из

XVIII в. Демократические представления о праве человека

на счастье и о совпадении личного и общественного инте-

реса, но они были осложнены новыми проблемами: соотно-

шения личности и народа, человека и истории, разума и

стихии.

Особенно интересно в этом отношении истолкование цы-

ганской темы в творчестве Ап. Григорьева. Путаное и

противоречивое сознание Ап. Григорьева явно носило сти-

хийно-демократический характер, и это ярко проявилось и

в трактовке интересующей нас проблемы.

Цыганская песнь для Ап. Григорьева - народная сти-

хия, которая не отнимает у личности всего богатства ее

субъективности. В этом смысле она высшее проявление ис-

кусства и служит мостом от человека к человеку, осво-

бождая человеческую сущность от фикций, условностей,

нагроможденных между людьми обществом. Искусство, осо-

бенно "страстная песнь цыганки, дарит человеку среди

"чинного мира" миг... искренности редкой", дает ему

возможность быть самим собой:

...Вновь стою

Я впереди и, прислонясь к эстраде,

Цыганке внемлю, - тайную твою

Ловлю я думу в опущенном взгляде;

Упасть к ногам готовый, я таю

Восторг в поклоне чинном, в чинном хладе

Речей, - а голова моя горит,

И в такт один, я знаю, бьются наши

Сердца - под эту песню, что дрожит

Всей силой страсти, всем контральтом Маши...

Мятежную венгерки слыша дрожь!

Сложность отношений лирического героя и народной

стихии, с одной стороны, а с другой - образа реального

таборного цыгана и цыганской музыки как носительницы

страстного, человеческого в его верховных проявлениях

начала отразилась в знаменитых "О, говори хоть ты со

мной..." и "Цыганской венгерке". Существенно здесь то,

что герой и народ, дух которого выражен цыганской пес-

ней, не представляют собой, вопреки традиционным