1 О "двуплановости" художественного мышления просве-

тителей см.: Лотман Ю. М. Пути развития русской просве-

тительской прозы XVIII века // Проблемы русского Прос-

вещения в литературе XVIII века. М.; Л., 1961.

2 Толстой л. Н. Собр. Соч.: в 22 т. М., 1982. Т. 11.

С. 285-286.

 

и пошлость "обстоятельств". Эта, присутствующая как

возможность, природа человека, прекрасная норца, вопло-

щается в стихии искусства - в музыке, песне. Она возв-

ращает человека к красоте "нормальных", не опосредован-

ных никакими фикциями, подлинно человеческих отношений.

Не случайно здесь появляется антитеза полной свободы

человека, живущего в нормальном мире естественных цен-

ностей, и условной, мнимой свободы, доступной в рамках

политики и цивилизации. Слова Феди Протасова: "Это

степь, это десятый век, это не свобода, а воля" -

сродни пушкинскому: "Иная, высшая потребна мне свобода"

(III, 420). И там, и здесь политика противопоставляется

искусству. Но, поскольку искусство мыслится как высшее

проявление человеческой нормы, антитеза эта имеет смысл

противопоставления политического организма ("свобода",

по Феде Протасову) - обществу, социально, то есть чело-

вечески справедливому ("воля"), обществу, организован-

ному по законам счастья и искусства.

Маша, как человек искусства, причастна этому нор-

мальному миру, но, как человек своей среды и эпохи, "на

душки просит" и "ни черта" не понимает, "что сама дела-

ет". Таким образом, музыка, песня начинают выступать

как некая самостоятельная, социально и нравственно ос-

мысленная, стихия. Она делает Машу причастной к совсем

иной, в современных условиях утраченной, возможной лишь

в искусстве, жизни. Но она выше Маши и независима от

нее. Эта музыкальная стихия равнозначна сложному комп-

лексу представлений, который подразумевает полную сво-

боду личности, поставленной вне мертвящих фикций госу-

дарственности, собственности - и даже шире - цивилиза-

ции ("степь", "десятый век"), отказ от вымышленных цен-

ностей во имя ценностей подлинно человеческих (когда

записывающий песни Маши и хора музыкант говорит: "Да,

очень оригинально", Федя поправляет: "Не оригинально, а

это настоящее..."2). "Настоящее" - это нечто связанное

с коренным в человеке и человеческих отношениях, с

правдой, с истинными потребностями, противостоящее миру

лжи, лицемерия и фикций, в который погружена реальная

жизнь героев. Но у этой музыкальной стихии есть еще од-

на сторона: это народная музыка, народная песня. Приоб-

щаясь к ее миру, слушатель становится сопричастным сти-

хии народности. Однако то, что именно цыганская песня

становится путем к народности, - не случайно.

Для того чтобы понять всю специфику трактовки цы-

ганского пения в русской литературе, следует иметь в

виду, что репертуар русских цыган составляли русские

песни, исполняемые, однако, особым образом. Исполнение

это поражало слушателей "страстностью" и "дикостью".

"Что увлекает в этом пении и пляске - это резкие и нео-

жиданные переходы от самого нежного пианиссимо к самому

разгульному гвалту. Выйдет, например, знаменитый Илья

Соколов на середину с гитарой в руках, махнет раз-два

по струнам, да запоет какая-нибудь Стеша или Саша в

сущности преглупейший романс, но с такой негой, таким

чистым грудным голосом, - так все жилки переберет в

вас. Тихо, едва слышным, томным голосом замирает она на