3 См. Гл. "De la Sociabilite" в кн.: De 1'homme, de

ses facultes intellectuelles et son education, ouvrage

posthume de М. Helvetius. Liege, MDCCLXXIV. T. 1.

(Oeuvres completes. T. 3). P. 160-179 (русский перевод:

Гельвецш К. А. О человеке, его умственных способностях

и его воспитании. М., 1938).

* Радищев А. Н. Поли. собр. соч.: В 3 т. М.; Л.,

1936. Т. 1. С. 187.

5 Там же. Т. 3. С. 11.

 

человека - одиночество. Из первой концепции вытекало,

что вступающий в общество индивид сохранял всю полноту

своей естественной свободы. Согласно второй - становясь

гражданином, он переставал быть свободным человеком,

так как часть его личной свободы приносилась в жертву

требованиям общего блага. Между тем философы типа Гель-

веция или Радищева полагали, что до рождения деспотизма

интересы человека и общества совпадали безусловно.

Обе концепции, с разных сторон, приводили к сходным

выводам: первое "гражданское" общество мыслилось как

общество оседлое. Особенно на этом настаивал Руссо, ко-

торый, прозорливо связывая возникновение государства с

появлением собственности, особенно земельной, считал,

что оседлость была первым условием превращения дикого

человека, номада, в человека, покорного законам, то

есть гражданина. При этом и семья для Руссо - не ес-

тественная, а договорная, гражданская организация. Для

Радищева - первое, "нормальное" общество - всегда об-

щество оседлых земледельцев. А с этим связано, как и у

Руссо, понятие собственности: "Представим себе мысленно

мужей, пришедших в пустыню, для сооружения общества.

Помышляя о прокормлении своем, они делят поросшею зла-

ком землю"2. Таким образом, справедливое договорное об-

щество - это общество, основанное ради охраны счастья и

трудовой, эгалитарной собственности всех его членов.

Такое общество не может быть обществом кочевников.

В этом смысле образ цыгана как положительного героя,

идеализация человека именно потому, что он стоит вне

собственности, владения клочком земли, оседлости, - в

литературе XVIII в. встречались весьма редко. Важен и

другой аспект вопроса. В литературе XVIII в. осуждение

собственности или даже проповедь имущественного равенс-

тва сопровождались, как правило, апологией героического

аскетизма. Она свойственна была в высшей мере Мабли, ее

не чуждался Руссо, и с особенной силой она зазвучала в

этической концепции якобинцев, пытавшихся противопоста-

вить стихийному напору буржуазного эгоизма доктрину са-

мопожертвования во имя общего блага и античных доброде-

телей. Сторонниками же гармонической личности, страс-

тей, бьющих через край, полноты жизненных сил, многог-

ранной и эгоистически (в философском понимании XVIII

в.) счастливой жизни были, как правило, мыслители, ко-

торые, борясь с феодальным ограничением свободы челове-

ка, еще не видели беды в свободной игре частных интере-

сов.

Однако в предреволюционную эпоху различие между эти-

кой, которую можно условно определить как этику "разум-

ного эгоизма", и этикой, столь же условно определяемой

как система "героического аскетизма", проявлялось внут-

ри демократического лагеря лишь как потенциально су-

ществующая тенденция. На примере Руссо мы видим их ор-

ганическое сплетение. Очень