1 Вяземский п. А. Эстетика и литературная критика.

М., 1984. С. 124.

2 Баратынский е. А. Стихотворения, поэмы, проза,

письма. М., 1951. С. 505-506.

Видимо, к этому времени (до 1837 г.) относится пора-

зительное стихотворение Лермонтова "Мое грядущее в ту-

мане...". Стихотворение посвящено теме поэта-пророка.

Первые две строфы развивают тему сомнений, испытанных

пророком до избранничества:

Мое грядущее в тумане,

Былое полно мук и зла...

Зачем не позже иль не ране

Меня природа создала?

К чему Творец меня готовил,

Зачем так грозно прекословил

Надеждам юности моей?..

Добра и зла он дал мне чашу,

Сказав: я жизнь твою украшу,

Ты будешь славен меж людей!..

В этих стихах уже заложена тема конфликта поэта со

своим временем, которая получит развитие в генетически

связанных с ними "Думе" и "Гляжу на будущность с бо-

язнью...". "Ране" - героическая старина, "позже" - уто-

пическое будущее. Пророк же обречен жить в настоящем.

Ответ на вопрос: "К чему Творец меня готовил?" - заклю-

чен во второй части стихотворения:

И я словам его поверил,

И полный волею страстей

Я будущность свою измерил

Обширностью души своей;

С святыней зло во мне боролось,

Я удушил святыни голос,

Из сердца слезы выжал я;

Как юный плод, лишенный сока,

Оно увяло в бурях рока

Под знойным солнцем бытия.

Эти строки, если вдуматься, производят странное впе-

чатление. Оно особенно усиливается, если напомнить, ка-

кие стихи Лермонтов отверг прежде, чем придал стихотво-

рению такое развитие. Отброшенный вариант был близок к

пушкинскому "Пророку" и создавал образ поэта, "жгущего

сердца людей" пламенным словом:

Огонь в уста твои вложу я,

Дам власть мою твоим словам (с. 309).

Однако Лермонтов избрал другой сюжет: Господь пре-

доставил пророку выбор между добром и злом ("Добра и

зла он дал мне чашу"), и в сердце пророка также проис-

ходит борьба между этими началами:

С святыней зло во мне боролось...

И пророк, поняв замысел творца, избирает зло: он "уду-

шил святыни голос", убил в себе чувство сожаления ("Из

сердца слезы выжал я"). Став причастным злу, пророк

сделался способным понимать зло и срывать с него маски:

Тогда для поприща готовый

Я дерзко вник в сердца людей

Сквозь непонятные покровы

Приличий светских и страстей (с. 230).

Это стремление проникнуть сквозь покровы "приличий

светских и страстей", необходимое для пророка - обличи-

теля современности, диктует знание зла и причастность к

нему. Оно же объясняет и так называемое светское пове-

дение Лермонтова второй половины 1830-х гг., его стрем-

ление стать светским человеком. Оно же, по всей вероят-

ности, объясняет и один хорошо известный, но до сих пор

еще удовлетворительно не объясненный эпизод лермонтовс-

кой биографии. Мы имеем в виду эпизод ухаживания Лер-

монтова за Е. А. Суш-ковой-Хвостовой. Фактическая сто-

рона известна нам по мемуарам Сушковой. Речь идет об

искусной интриге, с помощью которой Лермонтов расстроил

брак Сушковой и Алексея Лопухина, уверил ее в своей

страсти, а затем, когда Сушкова уже ожидала с его сто-

роны предложения руки и сердца, с помощью анонимного

письма добился, чтобы ему отказали от дома. Весь этот

эпизод Лермонтов также изложил, во-первых, в письме к

своей кузине и союзнице по интриге А. М. Верещагиной и,

во-вторых, в романе "Княгиня Лиговская", где Сушкова

изображена под именем Елизаветы Николаевны Негуровой.

Резюмируя эту историю, А. Глассе пишет: "В искусстве

любовной интриги, любовной мистификации упражнялся

большой свет. Во время своего дебюта в петербургском

обществе Лермонтов применил это искусство к светской

львице, которая сама не раз играла в эту игру"2.

Исследователи "Княгини Лиговской" неизменно указыва-

ют на наличие в романе автобиографических элементов, в

первую очередь имея в виду эпизод с Негуровой - Сушко-

вой. Связь между текстом романа и реальной романической

интригой с участием Лермонтова, Верещагиной и Сушковой

очевидна. Но можно предположить, что здесь имел место

не романический автобиографизм, при котором сюжет -

предлог для исповеди, а нечто прямо противоположное:

само жизненное поведение автора продиктовано желанием

"удушить святыни голос", чтобы получить возможность

вникнуть "в сердца людей".

Для того чтобы представить себе место такого худо-

жественного видения в развитии реализма, напомним один

пример. Б. Томашевский еще в 1941 г., поставив вопрос о

необходимости исследования связей Лермонтова с передо-

выми явлениями западной прозы 1830-х гг., и в частности

со школой