1. Строфа о князе Шихматове-Ширинском (князь Пыт-

нирский) посвящена "чугунному" цензурному уставу 1826

г.

2. Строфа о "паре людоедов". Адресат этой строфы был

глубоко законспирирован. Даже в списках середины 1850-х

гг. переписчики не решались его расшифровывать, хотя

он, бесспорно, не составлял для них тайны. Так, на ко-

пии Полторацкого (РГБ) имеется приписка, указывающая,

что подразумеваются "К... и К...". Инициалы эти следует

расшифровывать как П. А. Клейнмихель и П. М. Капцевич.

Оба любимца Аракчеева изменили ему после падения и

быстро пошли в гору при Николае I. Упоминание Капцевича

позволяет датировать строфу: речь, конечно, идет о наз-

начении его в 1828 г. командиром корпуса внутренней

стражи на место графа Е. Ф. Комаровского'. Строфа заде-

вала лиц, не только приближенных к новому императору и

облеченных его доверием, но и имевших прямое отношение

к корпусу жандармов, что придавало сатире необычную в

условиях после 14 декабря 1825 г. политическую остроту.

3. Резкие выпады против руководимого Шишковым минис-

терства просвещения - упоминания Шишкова, Шихматова и

Ливена в строфе 35. Этим же объясняются неожиданные

удары против Перовского, которые, судя по надписям на

копии Остафьефского архива (РГАЛИ), изумили Вяземского.

Строфы датируются 1826-1828 гг. Установление даты бесс-

порно обнаруживает, что основанием для злобной характе-

ристики Перовского было кратковременное сближение его с

шишковским руководством министерства просвещения. Осно-

вания для датировки следующие: В. А. Перовский в 1828

г. принимал участие во взятии Варны и был ранен в левую

сторону груди; Л. А. Перовский - с 1826 г. член Совета,

а с 1828 - вице-президент департамента уделов, в

1826-1828 Провел нашумевшее увольнение всех старых уп-

равляющих контор департамента. В это же время А. А. Пе-

ровский (поэт Погорельский), приняв предложение Шишкова

от 10 июня 1825 г. вступить в службу по его министерс-

тву, в 1826 г. развернул энергичную административную

деятельность и получил чин действительного статского

советника. Поскольку именно на этот период пришлось

опубликование нового цензурного устава и ряда стесни-

тельных для печати мер, сотрудничество это казалось в

определенных литературных кругах одиозным. Кстати, про-

должалось оно, отчасти, видимо, и по этой причине, не-

долго: весной 1827 г. Перовский уехал за границу ле-

читься, а в марте 1830 - вышел в отставку. Показатель-

но, что в большинстве списков 1830-х гг. строфы отсутс-

твуют: они потеряли актуальность, и Воейков не был за-

интересован в их распространении.

4. Собственно литературная часть представлена выпа-

дами против Греча, Булгарина и Полевого. У Воейкова с

Гречем шла многолетняя полемика,

1 См.: Комаровский е. Ф. Записки. СПб., 1914. С.

258.

истоки которой восходят к 1823-1825 гг. Однако нельзя

не заметить, что в контексте 1828-1830 гг., которыми

датируются эти строфы, устремленность их вполне совпа-

дала с ориентацией пушкинской группы.

Характерна резкая, по сравнению со строфой 1820 г.,

смена в характеристике Греча - там дружественная ирония

("наш Греч"); занятие, которое дано Гречу, вполне безо-

бидно: он вшивает в "Сына отечества" страницы воспоми-

наний Головнина. Достаточно сопоставить с написанной

тогда же строфой о Каразине, чтобы наглядно ощутить

разницу тона.

В редакции 1826-1830 гг. эта нейтральная характерис-

тика заменена крайне желчными строфами 36-38. Конечно,

большую роль здесь сыграло обострение личных отношений

между Воейковым и Гречем, перешедшее во взаимную нена-

висть. Однако сводить дело к этому было бы неверно,

поскольку характер обвинений, выдвигаемых здесь против

Греча и Булгарина, будет повторяться в многочисленных

документах, исходящих из лагеря литераторов, группиро-

вавшихся во вторую половину 1820-х гг. вокруг "Северных

цветов", а в 1830 г. - "Литературной газеты".

Для того, чтобы понять некоторые намеки, содержащие-

ся в этих строфах, следует напомнить события, хорошо

известные читателям тех лет. Имена Греча и Булгарина

неоднократно всплывали на следствии по делу декабристов

- связи их с деятелями тайных обществ были многообразны

и хорошо известны. К следствию привлекались люди, зна-

чительно менее замешанные. Однако смертельно перепуган-

ные Булгарин и Греч начали оказывать следствию услуги

доносительного свойства. Так, по словам осведомленного

Греча, "полиция искала Кюхельбекера по его приметам,

которые описал Булгарин очень умно и метко"2. "Ум и

меткость" Булгарина стоили Кюхельбекеру, с которым он

до этого был в близких приятельских отношениях, много-

летнего тюремного заключения. Так же донес Булгарин на

своего близкого родственника Искрицкого. Видимо, подоб-

ные "услуги" оказывал новому правительству и перепуган-

ный Греч. В мемуарах он тщательно обходит эту щекотли-

вую тему, но кое-где, сам того не замечая, проговарива-

ется. Так, он описывает, как его вызывали опознавать

человека, относительно которого были подозрения, что

это Кюхельбекер. Слухи об этой стороне деятельности

Греча и Булгарина циркулировали в обществе. А когда

вчерашние приятели Ф. Глинки и Рылеева превратились в

верноподданных и официозных журналистов, упоминание об

их либеральном прошлом стало одним из приемов дискреди-

тации ренегатов. Мотив этот подчеркнут в "Доме сумас-

шедших" достаточно явственно. Именно так должны расшиф-

ровываться стихи о Грече:

Вспоминая о прошедшем,

Я дивился лишь тому,

Что зачем он в сумасшедшем,

Не в смирительном дому?