1831 Г., "поют от Москвы до Енисея"2. О популярности

песен Мерзлякова красноречиво свидетельствует такой,

например, факт, сообщенный декабристом А. Е. Розеном в

его воспоминаниях: "Фейерверке? Соколов и сторож Шибаев

(караульные в Петропавловской крепости. - Ю. Л.) были

хуже немых: немой хоть горлом гулит или руками и паль-

цами делает знаки, а эти молодцы были движущиеся исту-

каны... Однажды запел я "Среди долины ровныя на глад-

кой высоте...", при втором куплете слышу, что мне вто-

рит другой голос в коридоре за бревенчатой перегород-

кой; я узнал в нем голос моего фейерверкера. Добрый

знак, - подумал я, - запел со мною, так и заговорит.

Еще раз повторил песню, и он на славу вторит ей с нача-

ла до конца. Когда он через час принес мой ужин, оло-

вянную мисочку, то я поблагодарил его за пение, и он

решился мне ответить вполголоса: "Слава богу, что вы не

скучаете, что у вас сердце веселое". С тех пор мало-по-

малу начался разговор с ним, и он охотно отвечал на мои

вопросы"3.

Телескоп. 1831. № 5. С. 89.

2 Гирлянда, журнал словесности, музыки, мод и това-

ров. 1831. № 1. С. 21. Заметка за подписью "С-въ", воз-

можно, написана О. Сомовым.

3 Розен а. Е. Записки декабриста. СПб., 1907. С. 86.

Одновременно с песнями Мерзляков создает цикл стихотво-

рений (таких, как "Пир", "Что есть жизнь?", "Надгробная

песнь 3..... A...-.чу Буринскому"), в которых условные

штампы элегической и романсной поэзии наполняются ре-

альным, глубоко прочувствованным содержанием. Если ли-

рика молодого Мерзлякова создает образ героя-борца, то

теперь на смену ему приходит идеал труженика, обеспечи-

вающего себе своими руками материальную независимость и

ревниво оберегающего свое человеческое достоинство.

Традиционный и уже банальный в эту эпоху образ "людей",

от которых убегает автор, неожиданно приобретает чер-

ты вполне реального московского "света", в котором по-

эт-разночинец чувствует себя чужим.

Там, в кружке младых зевак,

В камнях, золоте дурак

Анекдоты повествует,

Как он зайцев атакует.

Тамо старый дуралей,

Сняв очки с своих очей,

Объявляет в важном тоне

Все грехи в Наполеоне... (с. 98)

Уже совсем конкретен "ученых шумный круг" - общество

коллег Мерзлякова по Московскому университету:

Все мудрые вольности дети;

А в них-то и низость, и бой,

Друг другу коварство и сети!.. (с. 96)

Тема одиночества, горькой участи, столь сильно проз-

вучавшая в песне "Среди долины ровныя...", присутствует

и в стихотворении "К несчастию" и в "Надгробной песне

3..... А.....Чу Буринскому".

Ты страдал - ты, жертва бедствия,

При друзьях, как без друзей, страдал!

Родом, ближними оставленный... (с. 255)

Лучшим комментарием к этим стихотворениям является

отрывок из письма самого Буринского к Гнедичу: "...люди

нашего состояния живут в рабстве обстоятельств и воли

других. Сколько чувств и идей должны мы у себя

отнять! Как должны переиначить и образ мыслей и волю

желаний и требований своих самых невинных, даже благо-

родных склонностей! - Мы должны исказить самих себя,

если хотим хорошо жить в этой свободной тюрьме, которую

называют светом. У турок есть обыкновение тех невольни-

ков, которым удается понравиться господину, заставлять

в саду садить цветы! О! если бы судьба доставляла нам

хотя такую неволю!"

1 РО РНБ. Ф. 197. Ед. хр. 39. Л. 4.

Близкий друг Мерзлякова, введенный им в литературу,

Ф. Ф. Иванов создал в статье "К несчастным" впечатляю-

щий образ бедняка, страдающего от нищеты и попранного

человеческого достоинства. "Несчастливец есть предмет

весьма любопытный для людей. Его рассматривают, любят

дотрагиваться до струн его страдания, дабы иметь удо-

вольствие изучать сердце в минуту судорожного терза-

ния". От праздных богачей бедняку "не должно ожидать

ничего, кроме оскорбительного сожаления, кроме подаяний

и вежливостей, тысячекратно более отяготительных, неже-

ли самая обида". Единственное оружие в руках гонимого

бедняка - "гордость, непреклонная гордость". Она "есть

добродетель злополучия; чем более фортуна нас унижает,

тем более возноситься должно; надобно помнить, что вез-

де уважают наряд, а не человека. Какая нужда, что ты

бездельник, когда ты богат? Какая польза, что ты чес-

тен, когда беден? Легко забываются с несчастными, и он

беспрерывно видит себя в горестной необходимости припо-

минать о самом себе, о личном достоинстве, как челове-

ка, ежели не хочет, чтобы другие о том забыли"'. Как и

в лирике Мерзлякова (а позже - Кольцова), речь идет не

о традиционных элегических жалобах на "злых людей", а о

горестях вполне реальных, об унизительной зависимости,

нужде действительной, в первую очередь материальной: "N

говорил мне: истинное несчастье терпит тот, кто не име-

ет насущного хлеба. Когда человек имеет пропитание,

одежду и под кровом скромный огонек, - тогда все прочие

бедствия исчезают"2.

Требование материальной обеспеченности человека,

входя в общую систему прогрессивных идей, могло сде-

латься мощным орудием протеста. Однако оно же могло

быть в иных условиях истолковано как оправдание бегства

от общественных вопросов. Новый идеал Мерзлякова, хотя

и сохранил антидворянский характер, но, утратив боевое

звучание, окрасился в тона мещанской ограниченности.

Мерзляков проповедует:

...спокойство и скромность,

И маленький ум для себя.

В этом отношении показателен переход Мерзлякова от

переводов из Тиртея к одам Горация с их проповедью "зо-

лотой середины". Такое истолкование Горация характерно

было именно для недворянской литературы, не поднявшейся

еще до революционного протеста.

В конце 1804 - начале 1805 г. в жизни Мерзлякова

произошло заметное событие. Он был вызван в Петербург.

Жизнь в столице оставила глубокий след в памяти писате-

ля: "Это драгоценнейшее время всегда вспоминает он", -

писал Мерзляков в автобиографии3. Пребывание в Петер-

бурге не способствовало служебному продвижению. В за-

писной книжке В. Г. Анастасевича