51. Смысловые коды названия повести л.С. Петрушевской «Время ночь».

В характере главной героини повести "Время: ночь" Анны сочетаются две противоположные тенденции – самоутверждение и самоотречение. Анна Андриановна самоутверждается через самоотречение. Близкие не воздают ей за все её невероятные хлопоты, жизнь заканчивается, а в семье полный разлад и безденежье. Содержание жизни убого: быт и поиск средств к существованию. Яростная борьба героини за создание контекста жизни, за своё достоинство, за идентичность с поэтом и общность переживаний с детьми, которую она ведёт в семье на уровне взаимного морального уничтожения и в которую вкладывает главные душевные силы, и есть "время: ночь" – безблагодатный период, который "надвинулся на неё," как "долгая тёмная ночь," и который воссоздаёт Л. Петрушевская в своей повести.

Слова в кавычках ("долгая тёмная ночь”) принадлежат Анне Ахматовой в пересказе Исайи Берлина, который посетил знаменитую поэтессу ("поэта") в канун 1946 года. Ахматовские слова ассоциациируются с названием повести не только потому, что героиня повести Анна боготворит Ахматову, гордясь своим родством по имени. "Время: ночь" напоминает аллюзию на знаменитое ахматовское состояние "одиночества и изоляции как в культурном, так и в личном плане." О своей невозможности жить полноценной жизнью Ахматова рассказала и Берлину, незнакомому ей иностранцу, случайно посетившему её в "Фонтанном доме": "По мере того как уходила ночь, Ахматова становилась все более и более одушевленной… Она заговорила о своем одиночестве и изоляции как в культурном, так и в личном плане… Говорила о дореволюционном Петербурге – о городе, где она сформировалась, и о долгой тёмной ночи, которая с тех пор надвинулась на нее. … Никто никогда не рассказывал мне вслух ничего, что могло бы хоть отчасти сравниться с тем, что она поведала мне о безысходной трагедии ее жизни." (Берлин Исайя "Воспоминания об Анне Ахматовой." cм примечания)

C визитом Берлина Ахматова связала и ряд важнейших биографических событий ("серьёзные исторические последствия"): в сентябре 1946 года её исключили с уничижительными эпитетами из Союза писателей, лишили продовольственных карточек, в её комнате было установлено прослушивающее устройство, за ней следили, а только что вернувшийся после окончания войны и взятия Берлина сын Лев Гумилёв в 1949 году был вторично арестован. Исайя Берлин не уловил в этих несчастьях Ахматовой прямой связи со своим визитом, но его поразила сеть гипотез и построенных на них концепций самой Анны Ахматовой:

Ее суждения о личностях и поступках других людей совмещали в себе умение зорко и

проницательно определять самый нравственный центр людей и положений - и в этом смысле она

не щадила самых ближайших друзей - с фанатической уверенностью в приписывании людям

мотивов и намерений, особенно относительно себя самой. Даже мне, часто не знавшему

действительных фактов, это умение видеть во всем тайные мотивы казалось зачастую

преувеличенным, а временами и фантастическим. Впрочем, вполне вероятно, что я не был в

состоянии до конца понять иррациональный и иногда до невероятности прихотливый характер

сталинского деспотизма. Возможно, что даже сейчас к нему неприменимы нормальные критерии

правдоподобия и фантастического. Мне казалось, что на предпосылках, в которых она была

глубоко уверена, Ахматова создавала теории и гипотезы, развивавшиеся ею с удивительной

связностью и ясностью. Одним из таких примеров idees fixes была ее непоколебимая

убежденность в том, что наша встреча имела серьезные исторические последствия. ...У этих

концепций, казалось, не было видимой фактической основы. Они были основаны на чистой

интуиции, но не были бессмысленными, выдуманными. Напротив, все они были составными,

частями в связной концепции ее жизни... (Берлин Исайя)