Континентальное искушение

Наконец Хидэёси был хозяином всей Японии, от гра­ниц Кюсю на юге до границ Хонсю на севере — далекий и северный Хоккайдо оставался неоспоримым и вызы­вающим мало интереса владением одного из потомков Такэда, выкроившим себе царство прямо на территории айну... Полная победа, победа, которой никто и не думал оспаривать, во всяком случае в ближайшем будущем. Может быть, Хидэёси наконец посвятит себя выполне­нию функций своей единственной административной должности — кампаку! Или же роль завоевателя по сво­ей внутренней логике заставит его идти дальше, чтобы ло-прежнему захватывать добычу или давать войскам новые поводы для восхищения и изъявлений верности? Но куда идти, раз Япония завоевана? За море? К гори­зонту, который Хидэёси в сиянии триумфа представлял чем-то невероятно близким, обычным, до чего можно дотянуться:

Я отправил в Корею быстроходные корабли, чтобы приказать ей покориться императору Японии. Если она откажется, она узнает через посредство тех же быстро­ходных кораблей, что в ближайшем году я приду ее на­казать. Даже Китай подпадет под мою власть... (Веrrу. Р. 207.)

Мир за пределами Японии, когда-то, в 1586 г., ставший известным благодаря визиту в Осаку иностранных свя­щеннослужителей, выявление во время похода на Кюсю богатств, поступивших извне, и загадочная жизнь, непо­чтительная по отношению к привычным рамкам и об­ращенная к пустоте моря, удары волн которого смутно доносились в больших портах, открытых к океану, — не вскружило ли это Хидэёси голову, одновременно изобре­тательную и прагматичную? Чтобы давать пищу раздумь­ям, он приобрел две карты: карту мира, нанесенную на ширму, — наследство Нобунага, — которая украшала его апартаменты, и другую, на веере, которую он мог носить с собой повсюду. Однако разве мечта такого человека не воплощается в реальность быстро?

В феврале 1590 г., еще до начала осады Одавара, он написал суверену островов Рюкю, архипелага, который, словно пуповина, соединял Южную Японию с Юго-Восточной Азией, Кюсю — с Формозой. Немногим бо­лее века назад, в 1451 г., острова направили посольство в Киото, принятое знаменитым Асикага Ёсимаса; с тех пор ездили и другие, но нерегулярно. Несомненно, Хи­дэёси хотел укрепить эти невнятные ленные отношения и придать им вес, какого они никогда не имели. Поэтому он написал письмо, делая особый упор на свою победу, высказывая желание распространить свою власть за пре­делы Японии, находящейся теперь в его руках, и выражая стремление создать совместно с чужеземцем общую се­мью — что это было, безмерная наивность или банальная причуда диктатора?

Может быть, проект переправы в Корею был тоже вы­двинут давно, если верить словам отца Луиша Фроиша, в 1586 г. нанесшего визит в замок Осака:

Он также сказал, что почти добился подчинения всей Японии; его намерение заключается не в том, чтобы за­воевывать другие королевства или другие богатства, потому что их у него достаточно, а лишь в том, чтобы обессмертить свое имя... он принял решение привести в порядок дела в Японии на стабильной основе, а потом передать их бремя своему брату Хидэнага, в то время как он сам отправится на завоевание Кореи и Китая; для этого он как раз собирает доски, чтобы изготовить две тысячи кораблей, необходимых для перевозки ар­мии. Что касается него, он не хочет ничего от Отцов, за исключением возможности купить у португальцев два больших и хорошо снаряженных корабля, — он бы оплатил все и дал офицерам лучшее жалованье. И если он встретит смерть в этом начинании, для него имеет некоторое значение, чтобы о нем сказали — он был первым из японцев, который бросился туда; если он добьется успеха и если китайцы ему подчинятся, он у них не отнимет страну, как не останется в ней и сам... (Мurdoch. Р. 305.)

Это показное бескорыстие перед иностранцем, кото­рого он желал растрогать, в сочетании с обещанием везде строить церкви, а затем обратить китайцев в христиан­ство, должно быть, едва гость вышел за порог, сменилось прагматизмом, который лучше согласовался со стремле­нием к непременной эффективности.

Однако этот жест был не столь неуклюж, как его опи­сывали миссионеры: пусть отец Луиш Фроиш обвинял Хидэёси в стремлении к поиску богатств, превышавших всякую меру, при единственной — святотатственной — заботе о том, чтобы обессмертить свое имя, но японские воины любили тот простоватый, но сильный образ их са­мих и их двора, воплощением которого казался им кампа-ку. И во внутриполитическом плане, похоже, трудно об­винить его в ошибке: какой лучший способ можно было найти, чтобы вдохнуть новую жизнь в нацию, которую более двух веков раздирали феодальные войны? Как по-другому было отвести тот избыток энергии, который не мог за один день, без затруднений и долгого приспособ­ления, превратиться в мирную деятельность? Конечно, Хидэёси иногда недооценивал возможное сопротивление, равно как и проблемы, встававшие за привычным ему го­ризонтом. Так, в 1587 г., во время захвата Кюсю, он при­казал одному из союзных даймё, Со Ёсисигэ, вступить в контакт с царем Кореи, потребовав от него на китай­ский манер того изъявления верности и той дани, которые в его глазах представляли единственно возможную форму международных отношений. Корейский суверен, отвечая в том же тоне, потребовал, чтобы до начала перегово­ров выдали всех корейских пиратов, укрывшихся в Япо­нии, которые легко находили убежище у своих друзей и собратьев на побережьях Кюсю; царь желал побыстрей подвергнуть их скорому суду, потому что корейские бере­га страдали от международного пиратства, равно как бе­рега Японии и Китая. Как ни странно — грубость тона не исключала взаимного уважения? — оба лидера в 1590 г. пришли к соглашению: Хидэёси без тени наших нынеш­них сомнений выдал сто шестьдесят корейских пиратов судьям их страны, а корейский двор направил в Дзюраку-тэй двух послов.

Они достигли Киото в апреле 1590 г. и поселились в Дайтокудзи. Прием вызвал восхищение у одного ино­странного наблюдателя, Валиньяно, посла вице-короля Индий; последний, желая направиться в Японию в сле­дующем, 1591 г., велел тщательно описать этот прием в надежде — тщетной, — что его примут с большим блеском.

Послы, следуя аристократическому обычаю, ехали до Дзюракутэя в паланкине, а перед ними шел оркестр. Хидэёси ждал их в обширном зале, сидя на толстой по­душке и с лицом, обращенным на юг, согласно импе­раторскому протоколу. На нем были высокая шапка из лакового газа и платье из тяжелого темного шелка со­образно его положению кампаку. Вокруг него в иерар­хическом порядке располагались его чиновники и глав­ные вассалы. Корейцы, приглашенные садиться, заняли места, и принесли кушанья, поставив их перед каждым на маленький поднос. Простота моти (традиционных рисовых пирожков) и сакэ (рисового алкогольного на­питка) выглядела странной на фоне пышности обста­новки и торжественности ритуала; хуже того — не об­менялись ни одним тостом... [Потом Хидэёси удалился и вернулся позже], неся на руках маленького Цурумацу. Перед ним все простерлись... Он заинтересовался корейскими музыкантами и попросил их сыграть так громко, как они могут, а потом, увидев, что ребенок за­плакал, он засмеялся и попросил, чтобы того унесли. Похоже, он был занят только своими мыслями, далеки­ми от людей, которых он принимал, и совершенно не считался с требованиями этикета. Вдруг послы засви­детельствовали свое почтение, потом удалились, чему кампаку как будто не придал ни малейшего значения (Murdoch. Р. 309.).

Неподдельная рассеянность, легкомыслие? На самом деле намеренная дерзость и тонкая тактика, превосходное вступление, позволяющее идти прямо к цели. Хидэёси без обиняков высказывается в послании, отданном для передачи царю Кореи:

Мой замысел — вступить в Китай, распространить наши собственные обычаи во всех провинциях — че­тырехстах и более — этого народа и учредить там навсегда правление нашего императора. Поскольку ваша страна проявила предупредительность и нанесла визит к нам в Японию, чтобы выказать уважение, вам опа­саться нечего... Когда я вступлю в Китай... мы возоб­новим наш союз. Мое единственное желание — чтобы блеск моего имени достиг трех стран (Ср. Murdoch. Р. 308 и далее.).

Что вдруг случилось с головой этого вождя, досе­ле столь осторожного при внешнем фанфаронстве? Это была, конечно, драма наивности, драма эгоцентризма и гордыни, которые не всегда щадят и великих людей, делая их детьми, драма плохой осведомленности в си­туации, когда национальное чувство в эйфории вновь обретенного единства — или в надежде на его скорое об­ретение — воспринимает все в манихейской оптике. Как Хидэёси воображал себе материк? Как большой Киото, в котором находятся те же мелкие феодальные общества? Он, централизатор современной Японии, еще не имел ни малейшего представления о государстве масштаба Китая. Преступная слепота — его положение не давало ему пра­ва заблуждаться; долговременная слепота — он дважды отправлял посланника в Корею, но в июле 1591 г. еще не получил никакого удовлетворительного ответа и с наступ­лением лета начал готовиться к войне.

Было ли это предзнаменованием и следовало ли с ним считаться? 5 августа того же 1591 года умер Цурумацу, столь любимый и столь ожиданный ребенок. Он унес с со­бой в могилу надежды Хидэёси, его веру в создание рода, и тем самым его смерть грозила пошатнуть стабильность страны. Эта драма несомненно имела отношение к тому, что отныне во всех решениях кампаку стало проявляться ощутимое ожесточение; он снова переживал кризис, что побуждало его бить наотмашь.

Через две недели после того, как скончался Цурума­цу, Хидэёси повторил с совершенно военной четкостью директивы «охоты за мечами» и, более того, уточнил их социальные последствия:

1. Если среди вас есть люди, служившие в армии, которые убивали крестьян с июля прошлого года, в кон­це кампании против области Муцу [ставшей следстви­ем и завершением войны с семейством Ходзё], вам до­зволяется поместить их под надзор и изгнать их. Город или деревня, спрятавшие человека такого рода, будут [солидарно] преданы суду за неуважение к закону.

2. Если крестьянин покидает свои поля, чтобы сде­латься купцом или сельскохозяйственным рабочим, бу­дет наказан не только он, но и вся деревня вместе с ним будет отвечать перед судом. Любой индивидуум, не служащий при оружии и не занятый земледелием, рав­ным образом будет преследоваться местными властями в судебном порядке и подлежит изгнанию. Чиновники, пренебрегшие своим долгом в этой сфере, будут изгна­ны со своих постов за недосмотр. В случае, если факт превращения крестьян в купцов будет скрыт, ответ­ственность понесут весь город или вся деревня.

Ни один воин, покинувший своего господина без дозволения, не будет принят на службу к другому. Прежний статус человека будет рассмотрен с величай­шей тщательностью; от него могут потребовать пред­ставить поручителя.

Те, кто не скажет, что уже имеет господина, будут арестованы за нарушение закона и отправлены к преж­нему господину. Если это постановление будет наруше­но и тот, кто совершил проступок, останется на свободе, [прежний] господин получит в качестве компенсации головы трех человек, в противном случае новый госпо­дин будет сочтен ответственным [за проступок] и от­дан под суд (21 августа 1591 г.) (Sources of Japanese tradition. Р. 330.).

Как было принято, немногими словами сказано мно­гое: Хидэёси прикрепил крестьянство к земле, но за­щитил его от бесчинств военной касты, которую тоже жестко подчинил закону; он насадил систему сложной и обязательной коллективной ответственности, впрочем, широко применяемую в Китае со времен зарождения им­перии и внедренную силой с начала царствования дина­стии Мин. Смелость Хидэёси заключалась в том, что он с равной строгостью применял эту систему к горожанам, к селянам и, что для Японии было новшеством, к феодаль­ным вождям, на которых могла быть возложена личная ответственность за выбор вассалов. Для воинов былых времен такой режим несомненно был бы невыносимым, но современники Хидэёси ощущали необходимость под­держания равновесия, в котором нуждались сами, чтобы сохранить недавно полученные привилегии и преиму­щества. К тому же, щелкая кнутом угроз, Хидэёси умел внести в жизнь и радость — на сей раз она приняла об­лик славного и прибыльного похода за море, потому что Япония стала слишком тесной.

В сентябре 1591т., через недолгое время после эдикта о «замораживании классов», он провозгласил, что вводит в действие план, подготовленный в предыдущем году, в марте 1590 г. Так было принято решение о вторжении в Корею, а штаб-квартиру экспедиционного корпуса рас­положили в местности под названием Нагоя, на побере­жье провинции Хидзэн (в современной префектуре Сага на Кюсю).