Грамота № 249

... оу Пипина сына оу Игале и оу Миките третиего л(ета узяле товара)¹⁷ на 14 рубле. Микулинь человек Стенька ... Коне­вых Водах оу Жябия Носа оуди ... насъ ... вцева сына и Кавкагалу. А узяле товара на 10 рублев Киреевь сыно и Новзе лопинь¹⁸. Лоне оу Гювиева сына оу то жь Жябея Носа приехавше севилакшане 8 человек взяле товара на 5 рублевъ и лотку. На тых жь Коневыхъ Водахъ от Мундуя оу Вармина сына взяле 10 лендом рыбы ...

(Арциховский, Борковский, 1963, с. 73—76).

Грамота № 249 найдена в слое 5 или 6 яруса (1396—1422 гг.) в одном свитке с грамотой № 248. Сходство почерков и графи­ческой системы письма позволили А. А. Зализняку предположить, что письма были написаны одним и тем же человеком; не исклю­чено, что они являются частями одного написанного на несколь­ких листах бересты документа (Янин, Зализняк, 1986, с. 197). Если это предположение справедливо, то грамоту № 249, как и предыдущую, следует отнести к 90-м годам XIV в.

«Коневы Воды» — калька с прибалтийско-финского Оривеси — названия водоема, входящего в систему Сайменских озер. Оз. Ори­веси находилось на территории Иломанского погоста, граничив­шего с отошедшим к Швеции в 1323 г. Саволакским погостом; жители последнего — «севилакшане» грамоты. «Жабий Hoc» — какой-то местный ориентир (вероятно, мыс) на оз. Оривеси. Слово «лендом(а)» последней незаконченной фразы письма обозначает меру веса и этимологизируется из вепс.*lendam со значением «поднимаемый (лодкой) груз» (Хелимский, 1986, с. 252).

Речь в тексте идет о нескольких разновременных (на протяже­нии трех лет) грабительских нападениях со шведской территории на карельских торговцев¹⁹ и рыбаков и о причиненных убытках. Интересно упоминание среди нападавших лопаря по имени Новзе, доказывающее, что остатки прежнего саамского населения еще проживали на рубеже XIV—XV вв. в районе Сайменских озер.

Грамота № 243

Поклон от Сменка от Корелина. Пришли, господине, т кобе на село на Пытарево, цимь его пожалуешь, и ты, осподине, прикажи всякое слово, а аз торбе, своему господину, цолом бею.

(Арциховский, Борковский, 1963, с. 65—66).

Грамота обнаружена в слое 4 строительного яруса (1422— 1429 гг.).

Это письмо отнесено к числу «карельских» грамот на основа­нии прозвища корреспондента — Корелин, вероятно, указываю­щим на его происхождение. В комментарии к грамоте А. В. Ар­циховский писал: «Автор письма, повидимому, ключник. В нов­городских писцовых книгах конца XV в. село Пытарево не об­наружено. Письмо довольно бессодержательно: ключник сообщает, что он ждет распоряжений хозяина» (Арциховский, Борковский, 1963, с. 66). Л. В. Черепнин (1969, с. 138—139) трактует этот текст как челобитье о закреплении за автором жалованной гра­мотой села Пытарево. Такой интерпретации, на наш взгляд, про­тиворечит троекратное употребление обращения «господин», ука­зывающее на подчиненное и зависимое положение Сменка по от­ношению к адресату. В. Л. Янин (1975, с. 157) полагает, что в грамоте № 243 запечатлен переход крестьянина Сменка Коре­лина от одного владельца к другому.

Относительно ойконима «Пытарево» грамоты, возможно, сле­дует отметить, что по писцовой книге 1500 г. в Сакульском пого­сте известна местность Петерва, где располагались деревни свое­земцев Григория Ивановича и Никиты Павловича Рокульских, а также Коневского монастыря (Переписная окладная книга... 1852, с. 45—48, 73).

В ходе археологических раскопок в Новгороде были получены первоклассные материалы для воссоздания истории русского сред­невекового города, в том числе — истории связей метрополии с периферийными районами Новгородской земли. Широкие кон­такты Корельской земли с Новгородом, присутствие корел в го­роде нашли отражение в находках серии древнекарельских укра­шений в новгородских раскопах.

Особый вид источников по истории связей Карелии с Нов­городом составляют письма на бересте, сочетающие черты па­мятников письменных и памятников археологических. Эта характеристика берестяных грамот создает предпосылки для их более углубленного комплексного источниковедческого анализа, который может быть проведен средствами и методами сразу двух истори­ческих дисциплин — традиционного текстологического источниковедения и археологии. И дело здесь не только в том, что грамоты найдены в определенных строительных ярусах четко стратифи­цированного культурного слоя Новгорода и имеют достаточно узкую археологическую (дендрохронологическую) дату. Инфор­мативность берестяных грамот как источников повышается в пер­вую очередь за счет того, что они объединяются в археологиче­ские комплексы, связанные со вскрытыми в ходе раскопок городскими усадьбами (об общих принципах источниковедческого анализа берестяных грамот см.: Колчин, Янин, 1982, с. 97—102). Часть такого комплекса составляют и «карельские» письма усадьбы «Е» Неревского раскопа. Рассмотрение грамот, непосредствен­но касающихся Карелии, в контексте совокупности писем, найден­ных на этой усадьбе в слоях XIV — начала XV в., дает дополни­тельные сведения о связях конкретной боярской семьи с Корель­ской землей в это время, о формах организации государственного административного контроля и фиска, а также о других методах эксплуатации новгородским боярством этого района Новгород­ской земли. Комплекс писем усадьбы «Е» подробно рассмотрен В. Л. Яниным (1975, с. 125—142); новые важные связи внутри этого комплекса позволила выявить идентификация почерков грамот, проведенная А. А. Медынцевой (1984, с. 53—75).

Древнейшая из «карельских» грамот Неревского раскопа (№ 292) найдена в слое 14 строительного яруса и хронологически обособлена от прочих. Вместе с тем необходимо отметить, что место ее обнаружения, видимо, не случайно, поскольку из не­скольких более поздних (1268—1292 гг.) слоев той же усадьбы «Е» происходит одна из трех встреченных в Новгороде овально-выпуклых застежек-фибул «карельского» типа (Седова, 1981, с. 84, рис. 30:3).

Следующее по времени письмо № 286 от Григория к Дмитру о сборе дани на карельской территории относится, по всей ви­димости, к 1351 или 1352 г. На личность и характер деятельности Григория проливает свет написанное им же письмо № 133 (9 ярус — 1340—1369 гг.): «Поклонно от Григории к (осподину) мо(емо) ко Смену. Послало (есомо со Степ)аномо со своими сукладн(икомо) кипу непре, 9 сото и 3 в ... веревки узкой. А то дале (дру)гонадцате рубля. А (то го)сподине, прод(аи) при собе, (а с)еребро к собе возми». Согласно предположению А. А. Медынцевой, в середине XIV в. названный в грамоте № 133 господином Семен и был карельским данником, по указаниям и под эгидой которого непосредственно осуществляли сбор дани Григорий и Дмитр. Некоторые факты указывают на родственную или дело­вую связь Семена, владельца усадьбы «Е» около 1350 г., с нов­городской боярской семьей Мишиничей (Медынцева, 1984, с. 59—60, 70—71). Григорий, помимо сбора дани, занимается также торговлей промысловыми товарами в складчину с неким Степаном (?); его хозяин Семен в грамоте № 133 выступает, оче­видно, в роли кредитора. Обратим внимание на товары, посылае­мые Григорием, — это «кипа непре», т. е. связка шкур нерпы. Нерпа водится в Белом и Балтийском морях, а также в Ладожском и Сайменском озерах (кстати, само русское слово «нерпа» заим­ствовано из кар.-лив., фин. norppa; Фасмер, 1987, т. III, с. 65— 66). Очень похоже, что Григорий скупает промысловые товары на тех же карельских землях, где он по поручению хозяина со­бирает дань.

По мнению А. А. Медынцевой, после заключения очередного мирного договора Новгорода со Швецией в 1351 г. право сбора карельской дани переходит к боярской семье Мишиничей-Онцифоровичей. Новый хозяин усадьбы «Е» и карельский данник — Мак­сим Онцифорович, сын посадника (в 1351—1354 гг.) Онцифора (1984, с. 71). В слое 8 яруса (1369—1382 гг.) на усадьбе найдена грамота № 279, в которой Максим именуется сотским (о грамо­тах, связанных с Максимом Онцифоровичем, см.: Янин, 1975, с. 125—132; 1977, с. 166—169). Из этого же слоя происходят и на­писанные почерком Григория «присловия» — список карельских даней на бересте № 278. Возможно, ко времени деятельности Мак­сима относится и грамота № 403 (написанная Григорием?), также содержащая список поборов с карельского населения Кирьяжского погоста и дополненная кратким русско-карельским разго­ворником. Таким образом, Григорий, прежний подручный Семена, продолжает жить на усадьбе «Е», он по-прежнему непосредственно занимается сбором дани в Корельской земле, но теперь уже служит новому даннику — боярину Максиму Онцифоровичу.

В течение того времени, когда откладывался слой 8 яруса (т. е. до 1382 г.), усадьба «Е» и право сбора карельских даней переходят к новому владельцу — Сидору, вероятно, сыну Максима (Буров, 1979, с. 224—225). Судя по встреченным на его усадьбе грамотам, Сидор занимал посты в новгородском админи­стративном и судебном аппарате, имел контакты с архиеписко­пом. В слое 8 яруса найдены два обрывка письма Сидора к Гри­горию (№ 275 и 266), в котором упоминаются корельские кони, а также оленина — специфический продукт таежного и приполяр­ного охотничьего промысла, демонстрирующие связь владельца усадьбы с северными районами Новгородской земли. В другой грамоте Сидора (№ 260, тоже 8 ярус) содержится список долгов, исчисляющихся в рублях, белках и лососях; последние опять-таки указывают на связи Сидора с областями Севера. Один из упомя­нутых в этом списке должников, с которого следовало взять 50 бе­лок, носит карельское имя Вигаль. Лососи и прочие промысловые породы рыб упоминаются и в других грамотах последней четверти XIV— начала XV в., обнаруженных на усадьбе «Е» (№ 259 и 280; см.: Янин, 1975, с. 135—142). Из 7 строительного яруса (1382— 1396 гг.) происходит письмо № 281, написанное знакомым почерком Григория: «Поклоно от Наума и от Григории к данику новгородцему и к новгородцамо, кто изгодится тамо (т. е. «тем нов­городцам, которые там окажутся». — Л. С.). Послале есме свои люди 3 целовеке свои...». Хотя в письме данник и не назван по имени, логично предположить, что им является Сидор, на усадьбе которого найдена эта грамота (Медынцева, 1984, с. 70). Коммен­тируя приведенный текст, В. Л. Янин пишет: «,,Место работы" адресата грамоты № 281 раскрывает одно из ,,присловий", при­надлежащих именно этому даннику, поскольку оно происходит из тех же слоев рубежа XIV и XV вв. Это грамота № 130» (Янин, 1975, с. 75). Как теперь установлено, грамота № 130 — запись поборов в корельских деревнях Кюлолакше и Куроле, исчисленных в мерах тканей, — принадлежит «перу» все того же Григория.

Итак, комплекс берестяных грамот усадьбы «Е» демонстрирует связь конкретной новгородской боярской семьи со сбором госу­дарственных доходов-даней в Корельской земле на протяжении примерно полустолетия. Максим и Сидор принадлежали к бояр­скому роду Мишиничей-Онцифоровичей; оба они занимали опре­деленные посты в республиканской администрации Новгорода. Какое-то отношение (родственное?) к этой семье, возможно, имел и их предшественник Семен. Наследственное владение Мишиничами-Онцифоровичами правом организации и контроля за сбо­ром корельской дани во второй половине XIV — начале XV в. не являлось чем-то исключительным в фискальной системе Нов­городского государства. Существуют другие примеры раздачи в руки знатных боярских фамилий подобных кормлений в других землях республики (Янин, 1981, с. 277—278). Непосредственный сбор дани осуществляли боярские тиуны, разъезжавшие по под­ведомственной территории, поделенной между ними на определен­ные участки. Такими тиунами были Григорий, успевший послу­жить трем данникам, Дмитр (№ 286), Наум (№ 281), возможно — Степан (№ 133).

Обладание правом организации и контроля за государственным фиском обеспечивало данникам и их подручным также зна­чительные дополнительные доходы от эксплуатации естественных богатств Корельской земли. Тиуны не только собирали дань, но и занимались торговлей, в которой на правах кредитора принимал участие их хозяин: Семен получал серебро от перепродажи шкур нерпы, присланных тиунами (№ 133). Сидор выступал в роли ростовщика — ссужал рыбаков и охотников или перекупщиков рыбы и пушнины деньгами с условием выплаты процентов лосо­сями и белками, которых, надо думать, затем не без выгоды перепродавал (№ 260; см.: Янин, 1975, с. 137—139). С Севера же на боярскую усадьбу поступали оленина (№ 275), корельские кони (№ 266), корельские ткани (№ 130).

Не ясно, имели ли данники земельную собственность, вотчины в Корельской земле. Бесспорных данных в пользу этого берестя­ные грамоты не дают, хотя записи поборов в некоторых из них (например, № 403, 130) не поддаются однозначной интерпретации: в принципе, это могут быть и государственные доходы (дань, что наиболее вероятно), и доходы с вотчины. Однако, если боярщины Мишиничей-Онцифоровичей и существовали в корельских погостах во второй половине XIV — начале XV в., они не могли быть круп­ными. По данным писцовой книги 1500 г., в которой московские писцы отмечали прежних владельцев участков, на долю новгород­ских бояр здесь приходилось менее 5% земельных угодий (Исто­рия Карелии.., 1952, с. 108). Обладание земельной собственностью в этом районе Новгородской земли, видимо, не могло сравниться по доходности с торговыми спекуляциями и ростовщичеством.

В заключение отметим еще один аспект связей древней Каре­лии с Новгородом, дополнительные сведения о котором дают гра­моты на бересте. Характерно, что именно на усадьбу своего дан­ника в 1396 г. родовая знать вымольцов Кюлолакшского и Кирьяжского погостов прислала челобитье о помощи против граби­тельских набегов из-за рубежа, адресованное всему «Господину Новгороду» (№ 248 и 249). Вполне возможно, как думает И. П. Шаскольский, что этой самой грамотой новгородцы были извещены о вражеском нападении на корельские погосты, после чего предприняли ответный рейд во главе с князем Константином (Шаскольский, 1963, с. 75). Следовательно, данник (а им в это время был Сидор, сын Максима Онцифоровича) в случае необхо­димости выступал организатором военных мероприятий на подве­домственной ему территории Корельской земли.