26. Общественный строй и духовная культура народов Центральной и Восточной Азии.

Социальная организация. У многих наро¬дов Восточной Азии вплоть до недавнего времени сохранялись пережиточные формы клановой (патронимической) организации, на-кладывавшей отпечаток на многие стороны общественного сознания и семейного быта, у китайцев патрилинейная группа родствен¬ных семей, поддерживающих определенное общественное, идеологическое, а отчасти так¬же и хозяйственное единство, в конце 19 — начале 20 в. была одной из ячеек социаль¬ной структуры деревни. Наличие такой пат¬ронимии («цзунцзу») в значительной мере оп¬ределяло характер земельной собственности (помимо участков, находившихся во владении всего клана, его члены были связаны от¬ношениями, в известной мере ограничивавши¬ми право частной собственности отдельных семей). Этим объясняется длительное сохра¬нение в Китае права предпочтительной по¬купки земли членом клана; перед совершени¬ем акта продажи владелец участка обязан был получить согласие на это со стороны сна¬чала близких, а затем и дальних родственни¬ков. Единство цзунцзу поддерживалось об¬щим культом предков. Браки внутри такой группы семей были запрещены. Во многих Цзунцзу регулярно велись специальные родо¬словные книги. В условиях сохранения фео¬дальных пережитков в деревне предписывае¬мая традицией взаимопомощь членов клана маскировала отношения имущественного не¬равенства и эксплуатации. Традиционная кла¬новая организация послужила основой объ¬единения китайцев-эмигрантов (хуацяо) в условиях чуждой для них среды обитания. Во всех странах, где сейчас есть более или менее значительные общины хуацяо, повсе¬местно существуют корпоративные объеди-нения однофамильцев, своей структурой и функциями имитирующие цзунцзу. Социаль¬ные ячейки, типологически сходные с китай¬скими цзунцзу, существуют у многих народов южного Китая, а также у корейцев и, в виде отдельных пережитков, у японцев.

Особенности социальной организации в из¬вестной мере находят свое отражение и в специфике систем личных имен.

Внешним признаком принадлежности к определенной группе родственных семей (кла¬ну) у народов Восточной Азии чаще всего является общее клановое имя. Исторически оно восходит к имени или прозвищу перво-предка, иногда к названию места первона¬чального поселения клана. Из клановых имен возникли современные фамилии, на позднем этапе существования клановой организации выполняющие функцию общего наследствен¬ного имени членов клана. Фамилии некоторых народов Восточной Азии возникли очень ра¬но (у древних китайцев, например, еще в последних веках до н. э.). У китайцев, корей¬цев, японцев фамилия является первым ком¬понентом наименования лица. У некоторых народов Восточной Азии фамилий не возник¬ло, и принадлежность человека к тому или иному клану обозначается посредством це¬почки имен предков — отца, деда, прадеда и т. д. (такая система существует у современ¬ных ицзу).

Личное (индивидуальное) имя, являющееся у китайцев, корейцев, японцев вторым ком-понентом наименования, нередко не только отличает данное лицо от других, но и ука¬зывает на его место в рамках родственной группы. У китайцев родственники одного по¬коления часто имеют в составе индивидуаль¬ного имени какой-то общий элемент (анало¬гичное явление характерно и для монголов). У многих народов Восточной Азии существу¬ет табу на употребление личных имен стар¬ших родственников или других уважаемых лиц (поэтому к старшему обращаются, упо¬требляя термин родства).

Духовная культура. Многие черты культу¬ры народов Восточной Азии сформировались под воздействием тех или иных религиозных представлений. Хотя ни одна из мировых религий не возникла на территории данного региона, большинство из них в той или иной мере получили распространение у восточно-азиатских народов. В меньшей мере это ка¬сается христианства; оно было занесено в Китай в 7—8 вв. в виде несторианства, но не пустило там глубоких корней. Позднее, начиная с 15—17 вв., в некоторые страны Восточной Азии приникли европейские мис¬сионеры, деятельность которых в целом не привела к значительным результатам.

Гораздо большую роль сыграло в истории народов Восточной Азии мусульманство, распространившееся прежде всего среди тюрк¬ских народов Китая. Принятие мусульманства способствовало формированию особой этно¬графической группы китайцев—хуэй (та ее часть, которая в конце 19 в. переселилась, в Среднюю Азию, получила название «дунгане»).

Наибольшее воздействие на культуру на¬родов Восточной Азии оказал буддизм. Он проник в Китай, а оттуда в Корею и Японию в первых веках нашей эры. Гибко приспосабливаясь к новым условиям, буддизм зна¬чительно трансформировался, что нашло свое выражение, в частности, в появлении много¬численных сект. Наибольшее историческое значение имела среди них школа «чань» (япон. «цзэн»). у монголов и тибетцев господ-ствующей религией стал ламаизм.

Особенностью религиозных систем, сложив¬шихся у большинства народов Восточной Азии, был их глубокий синкретизм. Пришлые религии впитали в себя различные традици¬онные местные верования, зачастую при¬чудливо переплетаясь с развитыми местными религиями. В народных верованиях китайцев, например, сочетаются черты буддийских представлений, с одной стороны, с другой — эле¬менты морально-этического учения конфуцианства и исконной китайской религии — дао¬сизма, 1 который характеризуется чрезвычайно обширным пантеоном, культом отшельниче¬ства и ярко выраженным мистицизмом. В Японии происходил процесс постепенного слияния буддизма и синтоизма — религии, возникшей на японской почве.

Лишь у некоторых народов Восточной Азии религиозные представления не подвергались

заметному воздействию буддизма. У маньчжуров, например, вплоть до 20 в. был распространен шаманизм (маньчжуры — единственный народ, создавший и сохранивший религиозные сочинения, связанные с практикой шаманизма). Анимистические и шаманистские представления сохранялись вплоть до недавнего времени у мяо.

Богатая мифология народов Восточной Азии типологически может быть разделена на несколько отдельных циклов, причем вы¬явление совпадающих или сходных вариантов мифа, существующих у разных народов, не¬редко может явиться указанием на древние генетические или ареальные связи.

Одним из важнейших является цикл космо¬гонических мифов, повествующих о трансфор-мации первоначального хаоса и появлении из него земли, неба и человеческих существ, созданных богиней Нюйва (китайцы), Амате-расу (японцы) и т. д.

Самостоятельный цикл составляют этного-нические мифы, в которых отражаются древние тотемистические представления: древние тюрки вели свое происхождение от волка, народы группы мяо-яо — от пятицветной со¬баки Паньху; многие мифы этого цикла от¬ражают идею «непорочного зачатия» предка (в одних случаях прародительница проглотила яйцо Пурпурной птицы; в других—перво-предок появился на свет после того, как его мать наступила на след великана, и т. д.). Возможно, что эта группа мифов представляет собой трансформированное отражение древнейшей социальной реальности, связанной с матрилинейной филиацией.

Мифы о культурных героях рассказывают о персонифицированных «творцах» важнейших культурных достижений того или иного народа. Этот цикл особенно полно представлен в мифологическом творчестве китайцев, почи¬тавших Суйжэня как первого человека, до¬бывшего огонь трением; Фуси, сделавшего первый лук и стрелы; Шэньнуна, научившего людей изготовлять земледельческие орудия; Хуанди, открывшего способ варить зерно на пару, и т. д. При этом многие из этих героев представлялись китайцам в виде полулюдей-полуживотных — Фуси с телом змеи, Шэньнун с головой быка и пр.

В устном народном творчестве многих на¬родов Восточной Азии значительное место занимает эпос. Немало сходных сюжетных линий можно обнаружить в героическом эпо¬се монгольских и тюркских народов — улише-ри о Гэсэр-хане у монголов, в сказании «Манас» у киргизов. При этом некоторые образы героического эпоса обнаруживают параллели с произведениями древнего изо¬бразительного искусства. Так, мотив борю¬щихся богатырей, позади которых стоят их боевые кони, встречается как на декоратив¬ных украшениях «звериного стиля» 1 тысяче¬летия до н. э., так и в сказании о единобор¬стве бесстрашного Хан-Хулюга и его сопер¬ника Алдай-Мергена; «Заступится за меня лишь мой конь Хан-Шилги!» — восклицает один из богатырей, другой вторит ему: «И за меня никто не заступится, кроме Ак-Сарыг-коня» и т. д. Эпос занимает важное место в фольклоре китайцев (цикл «Троецарствие»), ицзу («Ашма») и других народов Восточной Азии. Особенностью китайского героического эпоса является своеобразное переплетение устных и книжных версий, легших в основу средневековых народных романов. Высоким уровнем художественных достоинств отлича¬ется народная поэзия, наиболее древние об¬разцы которой представлены в антологиях «Шицзин» и «Юэфу» (Китай), «Манъёсю» и «Кокинсю» (Япония). У многих восточноазиатских народов поэтическое творчество по-прежнему неотделимо от музыки; это орга¬ническое единство до сих пор характерно для фольклорных произведений мяо (обря¬довая и любовная песня), наси (любовная ли¬рика) и т. д.

Одной из важных особенностей духовной культуры народов Восточной и Центральной Азии является существование у них длитель¬ной письменной традиции. Древнейшей систе¬мой письма в этом регионе была древнеки¬тайская иероглифика, возникшая в начале 2 тысячелетия до н. э. и непрерывно разви¬вающаяся вплоть до настоящего времени. Знаки китайской письменности фиксируют значимые единицы языка прежде всего в плане их смысла, а не звучания. Эта особен¬ность иероглифики облегчила ее заимствова¬ние соседними народами. В средние века китайская иероглифика играла в Восточной Азии примерно такую же роль, как латинская письменность в Европе. Вьетнамцы и корей¬цы, пользовавшиеся иероглифами, перешли затем на собственные системы письма; япон¬цы в настоящее время используют иерогли¬фы наряду со слоговыми знаками (катакана и хирагана). В 6—9 вв. древние тюрки пользовались руническим письмом, а позднее у многих кочевых народов Центральной Азии распространился уйгурский алфавит, на ос¬нове которого затем сформировался монголь¬ский. С 40-х годов нашего века монголы приняли алфавит, большинство букв которого восходит к кириллице.