5) Задание: прочтите отрывки из работ я. С. Лурье о лето­писании. Ответьте на вопросы.

Лурье Я. С. Россия древняя и Россия новая. СПб. 1997:

«… Каковы же факты древнейшей истории Руси, о которых мы мо­жем судить на основании заслуживающих доверия источников? Они довольно бедны. Как бесспорно установил Шахматов и как настойчиво подчеркивал М. Д. Приселков, систематическое ведение ле­тописания началось на Руси не ранее 60-х гг. XI в., ибо только с этого времени появляются точные даты; известия, предшествующие сере­дине XI в., представляют собой записи древних преданий; даты были проставлены в Начальном своде и ПВЛ по догадке, задним числом (эта гипотеза выдвинута и обоснована А. А. Шахматовым, на которого и ссылается Я. С. Лурье). Если стремиться не к умножению любой ценой информации по исто­рии Руси IX – сер. Х в., а к наибольшей достоверности сведений об этом периоде, то следует ограничиться известиями, в основном от­меченными в трудах А. А. Шахматова и А. Е. Преснякова. Опираясь на труды Шахматова, Х. Ловмяньский в исследовании о древнейшей Руси игнорировал сомнительные известия позднего летописания и рассма­тривал только данные Начального свода (Новгородская летопись младшего извода, в которой отразился Начальный свод) и ПВЛ. Но и эти источники требуют критического отношения. Считать ли при­звание Рюрика с братьяи «досужим домыслом» или «этнологическим сказанием», включенным в «раннеисторическое описание», во всяком случае оно легендарно и не может быть причислено к разряду датиро­ванных исторических фактов.

Столь же легендарны основанные на устной традиции рассказы о мести Ольги за Игоря – и в Начальном своде (троекратная месть), и в ПВЛ (четвертая месть). Вопреки Б. А. Рыбакову (известный археолог и историк, долгое время был директором Ин­ститута археологии, автор многих книг и учебников. Полагал, что древнерусские бы­лины и летописные сказания имеют историческую основу. По этому и многим другим вопросам занимал позицию, противоположную мнению Я. С. Лурье. Я. С. Лурье считал многие концепции Б. А. Рыбакова надуманными и не основанными на показаниях ис­точников. В данном случае Я. С. Лурье ссылается на его книгу «Древняя Русь. Сказания. Былины, Летописи» (М., 1963)) в этих рассказах нет оснований видеть фрагменты древлянской летописи, осуждающей «коварство и жестокость» княгини. Скорее, рассказы эти должны были показать мудрость и хитрость Ольги, задававшей древлянским послам загадки (иносказание смерти под видом свадебного обряда), которых глупые послы не смогли разгадать и поплатились за это жизнью.

Что же мы знаем о древнейшей истории Руси? Мы можем утверж­дать, что в Х в. на Руси правили «великие князья» Олег и Игорь, что пер­вый из них в 911 г. (даты указаны в договоре Олега с византийцами, который сохранился в составе ПВЛ, а второй – в 924-944 гг. (время правления императора Романа с сыновьями Константином и Стефаном) заключили договоры о «мире и любви» с византийскими императорами. И Начальный свод (Н1мл.и.), и ПВЛ упоминают еще отца Игоря Рюрика и варягов Аскольда и Дира, правивших в Киеве и убитых Олегом. Но поход на Византию при императоре Михаиле (861 г.) связывает с Аскольдом и Диром только ПВЛ; Начальный свод не упоминал о том, кто его возглавлял.

Серьезные сомнения вызывают известия Ник(оновской летописи) (Московская летопись середины XVI в. Я. С. Лурье резко протестовал против ис­пользования ее для реконструкции ранней истории Руси. Несмотря на это, некоторые исследователи и до сих пор не избегают искушения украсить свои работы подробно­стями, взятыми из Никоновской летописи, но отсутствующими в ранних летописях) о древнейшем периоде русской истории. Несомненны заимствования этой летописью многих известий из ее непосредственных источников (Русский хронограф, переводы греческих хроник) и вызванные этим дублировки сообщений об одних и тех же событиях. Как мы отмечали и как увидим далее, текст Ник(оновской летописи) на всем протяжении носит следы творчества ее составителей. Несомненен и тенденциозный характер некоторых ее сообщений.

В ряде случаев творчество летописца было связано с его этикетны­ми представлениями. Это заметно, например, в переделке древнего рас­сказа об убийстве Аскольда и Дира. Составителю показалось странным, что Олег, притворяющийся «гостем», может позвать к себе на берег Аскольда и Дира, которые как-никак считаются князьями. Для того, чтобы оправдать такое неэтикетное поведение, Олег, по воле соста­вителя Ник(оновской летописи), объявляет, что он болен, а между тем привез драгоценности и, кроме того, хочет передать им нечто тайное. Заинтригованные Аскольд и Дир являются на берег, и далее происходит то, что описано в Начальном своде и ПВЛ.

Летописи XV-XVI вв. нельзя считать достоверными источниками по истории древнейшей Руси. Но летописи представляют ценность не только из-за достоверности тех фактов, о которых они повествуют. Летописи были еще памятниками своего времени. Нам интересно знать не только «откуду есть пошла Русськая земля», но как воспринимали ее историю люди последующих веков. В этом отношении все источники, о которых шла речь..., представляют бесспорный интерес».

Вопрос: какие тенденции в историографии и какие соблазны для исто­рика тревожат Я. С. Лурье?

Фрагменты ПВЛ и Никоновской летописи об убийстве Аскольда и Дира князем Олегом:

«Повесть временных лет» (по Лаврентьевской летописи): «… И придоста къ горам хъ киевьскимъ, и уведа Олегъ, яко Осколдъ и Диръ княжита, и по­хорони вой в лодьях, а другая назади остави, а самъ приде, нося Игоря детьска. И приплу подъ Угорьское, похоронивъ вой своя, и приела ко Асколду и Дирови, глаголя, яко «Гость есть, и идемъ въ Греки от Олга и от Иго­ря княжича. Да придета к намъ к родомъ своимъ...»

Никоновская летопись: «...и прииде къ горамъ Киевскымъ; и уведе Олегъ, яко Асколдъ и Диръ княжит въ Киеве. Игорь же и Олегъ творщася мимоидуща, потаистся въ лодиахъ, и некимъ дружине своей повеле изыти на брегь, сказавъ имъ дела тайная, а самъ творящеся болезнуа и ляже въ лодии. И посла по Асколду и Диру, глаголя: «гость семь Подугорский, и иду въ Греки огь Олга князя и отъ Игоря кня­жича, и ныне въ болезни семь, и имамъ много великаго и драгаго бисера и всякого узорочиа; еще же имамъ и усты ко устомъ речи глаголати ваша къ вамъ, да безъ коснениа придите къ намъ...

Цит. по: Повесть временных лет. (Подготовка текста Д. С. Лихачева).Ч. 1. Текст и перевод. М.; Л. 1950. С.20; Никоновская летопись // Полное собрание русских летописей. Т. 9-10. М. 1965. С. 15.

Задание:

– сравните оба летописных отрывка.

– в чем отличие позднего тек­ста от раннего?

– какие детали добавлены? Зачем?

– что они меняют (или нет) в нашем восприятии этого эпизода?

Лурье Я. С. Россия древняя и Россия новая. СПб. 1997:

«…Возможно ли, что киевский правитель Аскольд, упомянутый в На­чальном своде и в ПВЛ как пришлый варяг, возглавлял те походы руссов на Царьград, о которых упоминали византийские источники, не на­зывавшие имен предводителей походов? Возможно ли, что ижорянин Пелгусий, упоминаемый в Житии Александра Невского как свидетель чудесного явления святых Бориса и Глеба, желавших помочь «сроднику своему Александру», был в действительности княжеским разведчиком, сообщившим о подготовке нападения шведов на Русь? Мог ли Сергий Ра­донежский благословлять Дмитрия Донского на битву с Мамаем и при­сылать на помощь ему иноков-воинов Пересвета и Ослябю? Все это тео­ретически возможно. Однако предположения такого рода не выходят за пределы возможного. Они не вытекают из показаний заслуживающих доверия источников. Иными словами, перед нами догадки. Разграничение сведений, которые могут быть с достаточной досто­верностью (в тех пределах, которые допускает лишенная эксперимента наука) извлечены из источников, и догадок, которые строятся только на возможности, – одна из основных задач исторической науки. Более ста лет тому назад немецкий историк Л. Ранке заявил, что суть рабо­ты историка заключается в том, чтобы выяснить, «как это было на самом деле...» Формула эта не раз вызывала возражения в последующие времена. Опираясь в своем повествовании на нарративные источники, следуя даже наиболее достоверным из них, историк излагает обычно историю правителей, которая далеко не идентична истории страны и народа в целом. Он, в лучшем случае, указывает на то, КАК происходили политические события, но не отвечает, ПОЧЕМУ они происходили, почему возникали и закачивались победой или поражением войны, почему проис­ходили государственные перевороты и т.д....

Конечно, изучение истории как массового процесса требует пере­несения внимания с нарративных на иные источники – документаль­ные, отчасти вещественные. Но такое обращение к другим источникам не отменяет необходимости соблюдать основные источниковедческие принципы: разграничение гипотез и простых догадок, изучение источ­ника в целом для привлечения его отдельных известий, недопустимость предвосхищения анализа источника синтетическим построением... Уйти от необходимости выяснения, «как это было на самом деле», нель­зя ни в каком историческом исследовании.

Но такое выяснение во многом разрушает сложившееся представ­ление об истории. Непривычно представить себе историю Древней Руси без красочных описаний походов на Царьград, без рассказа о хитроум­ном отмщении Ольги жителям Искоростеня, о подвигах шести «хра­брое» в Невской битве и засадного полка на Куликовском поле. Так же болезненно ощущается разрушение традиционных взглядов на всемирную историю. Тартарен из Тараскона в романе А. Доде был глубоко возмущен, когда ему сказали, что его любимый герой Вильгельм Телль – легендар­ная личность, что он никогда не существовал. Легко ли расстаться с об­разом Галилея, смело отвечающего инквизиторам, что земля «все-таки вертится», и признать, что великий ученый был вынужден отречься от своих взглядов? «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий об­ман», – писал Пушкин, и как художник он мог так говорить. Писатель вправе приписывать историческому лицу, если тот является персона­жем его произведения, то, что он мог сделать и сказать: его творчество выходит за рамки сообщений источников.

Но история – не искусство, а наука, она претендует на истинность своих утверждений. Обедняет ли такая приверженность к «низким ис­тинам» наши знания? Отказавшись от использования поздних или не­достоверных источников как носителей информации о древности, мы получаем возможность оценить их как «остатки прошлого», как па­мятники того времени, когда они были созданы... Предания о вещем Олеге, Игоре, Ольге, Алеше Поповиче не были опи­санием действительных фактов IX и Хвв., но они отражали эпическую традицию, которой предстояло жить на Руси еще много столетий. Поздние сочинения о Куликовской битве не были «газетной» хроникой этого сражения, но они отражали постепенное осознание победы над Мамаем на протяжении столетия после битвы. Мы имеем серьезные основания сомневаться в том, что составитель Никоновской летописи имел в своем распоряжении древнерусский «лист», затерянный в древ­ние времена и внезапно всплывший из недр московских архивов в XVI в. Едва ли можно считать, например, что известие о Вадиме и восстании новгородцев против Рюрика было отражением политической тенденции Никоновской. Скорее в рассказе о Вадиме можно видеть отражение уст­ной традиции, которую составитель летописного свода считал нуж­ным включить для полноты повествования (по той же причине вклю­чали в свое изложение аналогичные предания составители Начального свода и ПВЛ). Почему летописец XVI в. счел возможным использовать это предание? Это довольно сложный вопрос. Сводчик, составлявший Никоновскую летопись, был, по всей видимости, вполне лоялен по отношению к великим князьям всея Руси, считавшимся потомками Рюрика, но, с другой стороны, право Рюрика и его сыновей на русский престол в XVI в. уже никем не оспаривалось и летописец мог смело включить в свое изложение рассказ, в котором Рюрик выступал в не совсем положитель­ной роли. Более важным могло представляться этому летописцу то об­стоятельство, то Аскольд по его рассказу был христианином, а Рюрик и его преемники (вплоть до Владимира) – язычниками. Иосифляне, к чис­лу которых принадлежал митрополит Даниил, были особенно привержены церковной ортодоксии и не затруднялись критиковать государей, если они были недостаточно привержены христианству. Изучение летописных рассказов не только как носителей информа­ции о том времени, о котором они повествовали, но и как памятников того времени, когда они были созданы, открывает перед историком та­кие возможности, каких не дает «потребительское» или иллюстратив­ное использование этих памятников».

Вопрос:

– в чем, по мнению Я. С. Лурье, заключается отличие научных гипо­тез от догадок?

– какие эпизоды древней истории Руси не выдерживают кри­тического анализа и, по мнению автора, должны быть признаны позднейши­ми домыслами?

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов и Лаврентьевская летопись, о которых пишет Я. С. Лурье.

Повесть временных лет (по Лаврентьевской летописи)

В лето 6371. В лето 6372. В лето 6373 (В Лаврентьевской летописи и других древнейших списках ПВЛ здесь идут так на­зываемые «пустые годы», т.е. проставлены лишь сами годы без всяких известий)

В лето 6374. Идее Асколдъ и Диръ на греки, и прииде въ 14 лето Михаила цесаря. Царю же отшедшю на агаряны... (Русские средневековые книжники считали мусульманские народы потомками библейской Агари – наложницы Авраама – и ее сына Измаила. Поэтому они часто именуются или «агарянами» или «измаилитами)..

Никоновская летопись

В лето 6372. Убиенъ бысть отъ Болгаръ Осколдовъ сынъ. Того же лета оскорбишася Новгородци, глаголющее: «яко бы­тии намъ рабомъ, и много зла всячески пострадати отъ Рюри­ка и отъ рода его». Того же лета уби Рюрикъ Вадима храбраго, и иныхъ многихъ изби Новгородцевъ советниковъ его...

В лето 6374. Идее Асколдъ и Диръ на Греки. Царем же Ми­хаилу и Василию отшедшимъ на агаряны воевати...

Задание:

– найдите то место, где поздняя летопись сообщает совершенно новую деталь, которую нельзя вывести из рассказа древней летописи.

– чем от­личается история Руси 6371-6374 гг. (перевести на счет лет от Рожде­ства Христова = отнять 5508 лет) в Лаврентьевском варианте и варианте Никоновской летописи?

Лурье Я. С. Две истории Руси XV в. Ранние и поздние, незави­симые и официальные летописи об образовании Московского госу­дарства. СПб. 1994:

« … Существование в древней Руси официального летописания — несо­мненный факт. Но значит ли это, что русские светские и духовные вла­сти всегда и постоянно имели свои летописные своды, что такие своды были как бы «официальными органами», регулярно «выходившими в свет» при великокняжеских и митрополичьих дворах? ...Влетописной тради­ции не сохранилось следов московских великокняжеских или митропо­личьих сводов до конца XIV в.; летописание, которое велось в Москве до Дмитрия Донского, носило характер семейной хроники и велось, очевид­но, вместе со столь же бедной хроникой митрополии...В конце XIV – на­чале XV в. существовал общерусский великокняжеский свод – «Лето­писец великий русский» (спор может идти лишь о том, какому именно великому князю он принадлежал)... Противоречия между приехавшим из-за рубежа митрополитом Киприаном и великокняжеской властью привели к составлению в начале XV в. самостоятельного митрополичье­го свода 1408 г. (Троицкой летописи); в обстановке феодальной войны и ослабления великокняжеской власти в 30-40-х годах был составлен и другой летописный памятник, который может быть тоже связан с митрополией, – свод 1448 г. Но с середины XV в. летописная работа при великокняжеском дворе, по всей видимости, возобновилась – первый известный нам московский великокняжеский свод относится к началу 70-х годов XVв. Продолжалось ли параллельно с ним официальное ми­трополичье летописание? М. Д. Приселков предполагал существование двух параллельных летописных центров – великокняжеского и митро­поличьего до середины XV в., а А. Н. Насонов – даже до XVI в....

Высказывая сомнения в параллельном существовании в Москве обще­русских великокняжеских и митрополичьих сводов (как и в существовании московского общерусского летописания до конца XIV в.), мы исходим из данных доступной рукописной традиции, в которой мы не обнаруживаем таких двух видов официального московского летописания для одного и того же периода. Как и всякое «доказательство от умолчания», это заключение, конечно, не бесспорно и может оказаться опровергнутым, если будут от­крыты новые летописные тексты. Но при современном состоянии доступ­ного материала такие пробелы едва ли можно считать случайными. До нас не дошли следы московского общерусского великокняжеского летописания до конца XIV в., но следы немосковских великокняжеских сводов XIV в. (Твери, Ростова и Суздаля) обнаруживаются в более поздних летописях, а ведь им бы куда труднее было сохраняться в составе общерусского ле­тописания XV-XVI вв. Столь же заслуживает внимания и то обстоя­тельство, что ряд неофициальных и прямо оппозиционных сводов второй половины XV в., созданных, очевидно, в каких-то монастырских центрах, тоже сохранился в рукописных хранилищах XVI-XVII вв. и частично даже отразился в официальном летописании. При таких обстоятельства даже «безмолвие» московского общерусского летописания до конца XV в. и от­сутствие следов неофициальных общерусских сводов с конца XV в. пред­ставляются достаточно знаменательными фактами.

История летописания в период образования Русского (Московского) государства должна учитываться и в общеисторических построениях. Исследователь, занимающийся политической историей XV в., имеет важные преимущества не только перед историком XIV в., но и перед историком XVI в. Существование в XVI в. только одной общерусской ле­тописной традиции во многом затрудняет исследование политической истории этого времени – этот пробел лишь частично удается запол­нить с помощью источников другого характера (публицистики, доку­ментальных материалов). Что касается истории XIV в., то известия о ней вообще весьма неполны и фрагментарны...

Относительное богатство летописной традиции XV в. не только облегчает работу историка занимающегося этой эпохой. Оно и само по себе является важным фактом истории древней Руси. Расцвет летопи­сания во второй половине XV в. совпадает с заметным оживлением всей духовной жизни этого периода... Жестокая унификация русской культуры в XVI в., особенно во вто­рой половине этого столетия, сказалась не только на судьбе светской повествовательной литературы, но и на истории русского летописания. Летописание велось в XVI в. с большой тщательностью и полнотой, но в основном это было (если не считать псковских и других местных ле­тописей, не претендовавших на общерусский характер) официальное и сугубо централизованное летописание. Летописи XVI в. почти никогда не «спорят» между собою; они лишь послушно реагируют на изменения в государственной политике…»

Лурье Я. С. Общерусские летописи XIV-XV вв. Л. 1976:

«…Реконструкция борьбы за власть в конце XVв. оказывается одной из наиболее трудных задач, стоящих перед историком Руси XV в. Глав­ная причина трудностей – унификация летописного дела, почти полное прекращение независимого общерусского летописания. Великокняжесие своды конца XV в., осведомленные о событиях того времени, явно умал­чивают о них и об их тайных причинах. Летописцы XVI в., менее осве­домленные, либо следуют своим предшественникам, либо дополняют их сомнительными домыслами. Кто стоял за придворными партиями, боровшимися за наследие Ивана III? Какова была позиция самого великого князя? Чем определя­лись резкие повороты в его династической политике? Не имея сколько-нибудь достоверных данных для ответов на эти вопросы, историки при­бегали к предположениям и сложным построениям... Какие же факты могут быть извлечены из лаконичных известий ле­тописей конца XV в.? Наиболее красноречивым оказывается здесь именно умолчание великокняжеского летописания о важнейших событиях это­го периода. Как бы ни характеризовать еретические движения конца века, бесспорно, что перед нами – явление, потрясшее современников и породившее обширную литературу (главным образом, «обличительную», ибо сочинения самих еретиков нам почти недоступны). Иван III знал о ереси и об участии в ней его снохи – матери наследника престола. По­чему же обо всем этом молчала великокняжеская летопись? Очевидно, именно потому, что позиция самого великого князя была такова, что заявлять о ней, по крайней мере, до поры до времени, он не считал воз­можным. Характерно, что о первом наказании присланных обличителем ереси Геннадием «новгородских попов» (которых, впрочем, признали виновными лишь в том, что они «поругались иконам пьяни») сообщил не ве­ликокняжеский, а едва ли не последний независимый общерусский свод...

Резкое изменение позиции Ивана III на пороге XVI в. означало, оче­видно, отказ от его прежних политических планов. Именно поэтому политика эта не получила сколько-нибудь полного отражения в вели­кокняжеском летописании и выглядит в нем как цепь внезапных и за­гадочных действий...

В 90-х гг. с независимым общерусским летописанием было поконче­но... Зато официальное летописание велось при великокняжеском дворе весьма интенсивно. От 90-х гг. до нас дошло о крайней мере две редак­ции великокняжеского свода первой и второй половины десятилетия; на пороге XVI в. сложилась редакция, которая спустя два года уже стала неприемлемой из-за династического переворота и замены Дмитрия-вну­ка Василием. Редакции эти порождали местные версии – в покоренном Новгороде, в Вологде, но в основе всех их лежали последние великокня­жеские своды...

Каковы же были основополагающие идеи великокняжеского летопи­сания в период окончательной победы московских государей: каким об­разом официальное летописание обосновывало создание единого государ­ства и как представляло себе его устройство? Ответить на этот вопрос на материале сводов конца XVв. – начала XVI в. весьма затруд­нительно. В первой половине XV в., в период внутреннего «нестроения» и борьбы за московский престол составитель Новгородски-Софийского свода, «Нестор XV века», ставил, видимо, перед собой вопросы подобного масштаба. Но его мечта о «братстве» русских князей и объединении их на основе признаваемого всеми «наряда» не нашла реального осуществле­ния. В наследство будущим летописцам этот памятник оставил лишь несколько тем, получивших широкое распространение. Одной из этих тем была тема Куликовской битвы – как исходного момента для создания независимого и суверенного Русского государства.

Толчок к новому обращению к Куликовской битве дали события 1480 г. Уже в Послании на Угру архиепископ Вассиан ставил Ивану III в пример его прадеда, «великого князя Дмитрия», который «мужьство и храбрьство показа за Доном над теми же окаанными сыроядци, еже са­мому ему напреди битися...» ...Однако введение в летописание наиболее развернутого повествования о Куликовской битве – Сказания о Мама­евом побоище – произошло лишь в XVI в. Наиболее ранним летописным текстом, куда было включено Сказание, считается обычно Лондонский список Вологодско-Пермской летописи, содержащий первую редакцию этой летописи, доведенную до 1500 г.... Первоначальной была так назы­ваемая Основная редакция памятника (сохранившаяся в отдельных спи­сках ХVI-ХVII вв.), где в роли союзника Мамая и противника Дмитрия выступал не Ягайло, как было в действительности, а уже умерший в 1380 г. Ольгерд (это обстоятельство, на наш взгляд, свидетельству­ет о позднем происхождении Сказания о Мамаевом побоище даже в его первоначальном виде) и подробно описывалась роль Сергия Радонежского как вдохновителя и деятельного помощника Дмитрия (в Новгородско-Софийском своде Сергий лишь коротко упоминался). В редакции Сказа­ния о Мамаевом побоище, помещенной в Вологодско-Пермской летописи, имя князя – противника Дмитрия было исправлено: он назван Ягайлом, но сохранялся другой, не менее явный анахронизм: Дмитрия ободряет митрополит Киприан, которого в 1380 г. в Москве не было...

Великокняжеская власть победила и не ощущала нужды в идейном обосновании победы. Умалчивая о злободневных событиях своего време­ни, летописцы предпочитали исправлять историю прошлых лет. Первые отчетливые признаки такого исправления мы видели в великокняже­ском своде 1479 г. (или в его непосредственном протографе); в XVI в. эти тенденции широко развили Никоновская летопись и особенно Степенная книга. Оба эти памятника оказали сильнейшее влияние на труды исто­риков, писавших об образовании Русского государства в XV в. Обращение к более ранней и неофициальной летописной традиции помогает устра­нить позднейшие вымыслы и заполнить многие «белые пятна» истории Московской Руси…».

Вопросы:

– какие две линии летописания прослеживал Я. С. Лурье?

– в чем различие их в освещении русской истории?

– какие летописи вызывают у Я. С. Лурье большее доверие? Почему?

– учитывает ли Я. С. Лурье разницу в ментальности летописца и современного исследователя?

Лурье Я. С. История одной жизни. СПб., 2004 (Я. С. Лурье об истфаке Ленинградского университета конца 1930-х гг.):

«… В 1934 г. на углу Менделеевской линии и Тифлисской улицы в старом доме с аркадами, бывшем когда-то гостиным двором, а потом – опто­вым торговым заведением под названием «Козухина артель», открылся исторический факультет Ленинградского университета. Удивительным учреждением был истфак второй половины 30-х го­дов. Начать с того, что само здание переделывалось и достраивалось на глазах у студентов – несмотря на древность и архитектурную цен­ность «Козухиной артели», к ней пристроили еще один – третий этаж. Лекторий истфака, простирающийся от второго этажа до третьего, был окончен только в 1936 г.; до этого многочисленные студенты слу­шали общие курсы в старинном белоколонном Актовом зале главно­го здания Университета. А студентов этих было много: преподавание истории восстановили не только в вузах, но и в школах (вместо обще­ствоведения), и преподаватели были необходимы до зарезу. Курсы, на­чавшие обучение в 1935-1939 гг., насчитывали по нескольку сот человек на каждом – от мальчиков и девочек, только что кончивших школу, до почтенных отцов семейств.

Странным был не только состав факультета; странной была и его жизнь. Первым деканом его был Зайдель. В 1935 г. его сослали – несмотря на солидное партийное прошлое, или, скорее, из-за него. К 1937 г. его уже именовали «матерым врагом народа». Его сменил А. К. Дрезен – бывший латышский стрелок тоже из деятелей ГАИМКа (Государственная Академия истории материальной культуры). Спустя некоторое время забрали и его. Следующим деканом стал С. М. Дубровский – его арестовали несколько месяцев спустя. К 1937 г. на истфаке уже вообще не было декана...

...Расхождение между «бытием» и «сознанием» 30-х годов сказыва­лось и в научной жизни исторического факультета. Теоретические прин­ципы, провозглашенные ГАИМКом и близкими к нему заведениями, ста­ли незыблемой основой исторической науки; история прошлого состояла из четырех формаций: доклассового общества, рабовладения, феодализ­ма и капитализма. Но главные фигуры, разработавшие эту концепцию, были уничтожены в 1936 г.; оставались лишь второстепенные деятели. Этим определялась пестрота преподавательского состава историче­ского факультета... В число профессоров истфака попали гаимковские «спецы», попутчики. ...Это были те, которых недавно именовали «буржуазными историками», – медиевисты И. М. Гревс (его даже ре­прессировали в 1929-1930 гг.) и О. А. Добиаш-Рождественская, русские историки (историки России) С. Н. Валк и Н. Ф. Лавров, пережившие бури предшествующих лет в Историко-археографической комиссии (потом – институте). Из ссылки вернулись Е. В. Тарле, М. Д. Приселков и С. Н. Чернов... Среди этих еще недавно гонимых, а теперь допущенных в историческую науку уче­ных, оказался и Лурье.

Сильно поредевшая «академическая» часть профессуры Ленинград­ского университета могла все-таки сделать честь любому высшему учебному заведению. «Страшные годы! – заметил по этому поводу один из старых истфаковских студентов. – А начнешь вспоминать истфак тех лет – Афины! (намек на древнюю Афинскую академию – символ свободы мысли и учености) Странная возможность существования истфаковских Афин среди воплощенного в жизнь Апокалипсиса определялась еще тем, что некий образ жизни сохранялся не только в составе про­фессоров, но и в самой науке. Рамки были установлены, но самое их суще­ствование ограничивало дальнейшие опыты чистого теоретизирования и открывалась возможность занятий конкретными вопросами. Убогий социологизм 20-х годов, изгонявший из истории конкретных лиц – коро­лей, полководцев и государственных деятелей, – был признан устарев­шим; в истории можно было находить не только классовую борьбу, но и политические и даже национальные конфликты, вместе с тем велико­русский национализм еще не обрел достаточной силы... Работать над источниками учили молодое поколение другие исто­рики – питомцы Петербургской школы...».

15