Марксизм и Россия

Мечта о справедливом устройстве общества, равно как и соответствующие утопические конструкции восходят, по меньшей мере, к середине I тысячелетия до н. э. и с наибольшей полно­той проявили себя в древней Греции и древнем Китае. Древне­китайская традиция всегда делала упор на социальный поря­док и этическое самоусовершенствование при сильном админи­стративном регулировании, тогда как греки, начиная с Плато­на,— на мудрость мыслителя-философа, способную в конечном счете облагодетельствовать человечество. Вот эта-то европей­ская традиция, с ее гиперкультом индивидуалистического нача­ла и сверхверой в способность движением мысли изменить мир, породила в средневековой и постсредневековой Европе ряд тео­рий протосоциалистического порядка, которые со временем - наряду с политэкономией А. Смита и других — явились важней­шим источником утопии марксизма.

Теорию Маркса ее сторонники горделиво именуют научной. Однако практика исторического процесса после Маркса пока­зала, что степень научного предвидения марксизмом важнейших социально-экономических процессов в мире очень невелика, а сами прогнозы ошибочны. Экономическая теория марксизма не сумела предвидеть возможность эволюции современного Марксу капитализма, который вовсе не запутался, как на том настаи­вал Маркс, в неразрешимых противоречиях, но, напротив, су­мел найти новые, оптимальные формы своего существования и дальнейшего развития. Антитрестовское законодательство пре­секло тенденцию к монополизации, которая марксистами (в частности, Лениным) считалась необратимой, а общество перестало поляризоваться на горстку богачей и массу неиму­щих, но, напротив, появился импульс к возникновению мощного среднего класса, ставшего опорой демократических стран. Да и пролетариат, на который марксисты возлагали столько на­дежд, в промышленно (капиталистически!) развитых странах стал не только жить все лучше и лучше (вспомним тезис об от­носительном и абсолютном обнищании его), но даже — через посредство акций и кооперацию — принимать участие в управ­лении производством, распределении доходов и т. п.

Все эти экономические и социальные процессы строго соот­ветствовали рамкам парламентской демократии и правового государства, которые — опять-таки вопреки прогнозам марксиз­ма — не только не оказались орудием подавления пролетариата во имя интересов буржуазии («диктатура буржуазии»), но, на­против, очень хорошо работают в плане гармонизации интере­сов различных слоев и классов капиталистического общества, даже, если угодно, его социализации, о чем, в частности, свиде­тельствует тщательно разработанная система социальных га­рантий, являющаяся предметом законной гордости именно со­временных капиталистических (или социал-демократическо-капиталистических), а не каких-либо иных стран нашей эпохи (С. 165-166). Словом, современный капитализм, как бы издеваясь над прогно­зами марксистов, не только не загнивает, но явственно процве­тает и убедительно, я бы даже сказал, изящно, с легкостью ре­шает то самое противоречие, которое Маркс считал роковым и губительным именно для этой системы: всякому видно, что ка­питализм эволюционирует в сторону, соответствующую общест­венному характеру производства и присвоения.

Это особенно важно подчеркнуть («социализация капитализ­ма»), так как именно исходя из того, что при капитализме ни­чего подобного в принципе не может быть, Маркс создал всю свою теорию революционного низвержения капиталистического строя и уничтожения вместе с этим строем присущей ему и являвшейся, по мнению Маркса как социалиста-утописта, корнем вселенского зла частной собственности с тесно связанным с нею европейского типа рынком и, вообще товарным хозяйством, а заодно также и с буржуазным государством (парламентарная демократия, гражданское общество) и правом (правовое госу­дарство, права и свободы индивида). Как хорошо известно, ни­звержение должно было стать результатом социальной револю­ции во главе с пролетариатом («Пролетарии всех стран, соеди­няйтесь!»), процесса прямого насилия, тотальной экспроприации имущества имущих и террора по отношению ко всем сопротив­ляющимся и сомневающимся (диктатура пролетариата) Взамен Маркс предложил миру новый строй — социализм, главными признаками которого были отсутствие рынка и частной собст­венности — а потому и возможности эксплуатации человека че­ловеком,— что вкупе должно было обеспечить всем экономиче­скую свободу (ее Маркс считал главной из всех свобод) и со временем, через террор и насилие, привести к свободному об­ществу, которое самому Марксу представлялось в достаточно туманном виде некой совокупности ассоциаций свободных про­изводителей.

Дело даже не в том, насколько утопично подобное умозри­тельное построение — тем более что оно не только было сфор­мулировано вполне серьезно, с претензией, как говорилось, на научность, но и было реализовано Лениным, Сталиным, Мао, Кастро и др. Важно лишь сделать принципиальную оговорку. Маркс строил теоретическую модель насильственного низвер­жения капитализма и замены его социализмом в расчете на революцию в самых развитых странах капитала, что только и могло соответствовать всей его теории, если в ней была хоть доля серьезного научного анализа (С. 166-167). И всю жизнь он напряжен­но, ждал, что история подтвердит его надежды. Ждали этого, будучи готовыми в любую минуту при благоприятных условиях поторопить историю, и его последователи, марксистские рево­люционеры-фанатики. Но история шла своим путем - и явно не по Марксу. Не помогла и попытка Ленина уже после Маркса объявить этап империализма на рубеже XIX—XX вв. высшей и последней стадией все никак не желавшего окончательно за­гнить и рухнуть капитализма.

И вот тут-то выяснилось, что марксисты смотрели не туда. С начала XXв. становилось все более заметным, что марк­систской модели социальной революции в гораздо большей степени соответствуют ситуации в странах, развивавшихся не по еврокапиталистическому типу. К революции, причем все­сокрушающей, оказались близкими те самые страны восточной структуры, которые в ходе колони.ально-капиталистической трансформации оказались структурно ослабленными, с деста­билизированными принципами бытия, с несбалансированной экономикой, неустойчивым рынком, поколебленными тради­ционными духовными ценностями, поставленным под сомнение заимствованными извне инновациями привычным политическим строем. Именно на Востоке, начиная с России, возникло то са­мое слабое звено (только звено чего? — вот вопрос), о кото­ром столь много и охотно стали говорить коммунисты, после­дователи Маркса, в XX в. Как это ни противоречит строгости научного анализа проблемы, но доктрина, предназначенная для развитых стран капитала и не сработавшая там, где должна была сработать, неожиданно оказалась подходящей для совсем иных стран, с неразвитым капитализмом, но разбалансированной структурой, и сработала именно в этих странах. Да как сработала!

Почему первой среди них оказалась Россия? Она не принад­лежит к странам классической восточной деспотии, а, напро­тив, по ряду основных параметров, в первую очередь религиозно - цивилизационному (хотя здесь нужны оговорки относитель­но особенностей восточного христианства, православия), более тяготела к Европе, чем к Востоку. Но, тем не менее, генетически и структурно наша страна на протяжении большей части ее су­ществования была все же весьма близкой традиционному Вос­току. Речь даже не только о монгольском иге — о котором, впрочем, не стоит и забывать. Речь именно о генетических осно­вах структуры, лишенной — в отличие от западноевропейского средневековья — плодотворного античного наследия. И хотя от­дельные части Руси — например, Новгород,— были знакомы с элементами свободной рыночно-частнособственнической струк­туры (в частности, за счет связи с Ганзой), демократическое самоуправление в них было ликвидировано жесткой рукой Ивана Грозного, наиболее яркого для нашей страны воплощения типичного восточного деспота (С. 167-168). И хотя со времен Петра Велико­го начался пусть медленный, но неостановимый дрейф России в сторону Запада, заимствование элементов еврокапиталистической структуры тормозилось отчаянным сопротивлением старой структуры.

Словом, Россия практически оказалась в ряду тех неевро­пейских стран, для которых генеральным направлением разви­тия за последние века была вестернизация. Отличие ее от клас­сических стран Востока было лишь в том, что некоторые цивилизационно-религиозные особенности могли облегчить ее путь (другим вариантом-эквивалентом того же типа можно считать вестернизацию стран Латинской Америки в те же века: как из­вестно, став католическими — латинскими — еще в XVI в., эти страны тем самым тогда обрели религиозно-цивилизационную самобытность, сопоставимую с православно-русской). На прак­тике это действительно сыграло определенную роль в судьбах России. В сфере духовной культуры и быта высших и образо­ванных слоев населения наша страна уже в XIX в. достигла не­малого, о чем, в частности, свидетельствуют ее литература, ис­кусство, наука, система образования. Но слабостью ее было то, что в сфере экономики и социальной политики, в образе жиз­ни народа она в том же, XIX в. оставалась страной азиатского типа, с господством рабской психологии и даже крепостного рабства как нормы отношений между верхами и низами.

Как и на остальном Востоке, в России во второй половине прошлого века шли ожесточенные споры о судьбах страны, ее специфике, ее пути: ориентироваться ли на передовой европейский стандарт или продолжать оставаться в основном такими же, как были всегда? Ожесточенные эти споры, в которых по­зиции сторон (западников и славянофилов) имели свои несом­ненные плюсы и минусы, были решены историей в конце XIX в., ознаменованном решительным креном в сторону радикализма. Весьма ощутимый вклад в этот процесс радикализации внесли русские социалисты различного толка, и особенно марксисты, которые после смерти Маркса и краха надежд на социальную революцию в благополучной и все расцветавшей капиталистиче­ской Европе увидели именно в раздиравшейся противоречия­ми и явно стоящей накануне кризиса России возможность для попытки практической реализации теоретической модели Маркса.

Справедливости ради стоит заметить, что и им самим, рус­ским марксистам, на рубеже XIX—XX вв. не все было ясно. С одной стороны, всем было понятно, что капитализм в России слаб и далек от той ступени, когда — по четким канонам док­трины — он должен начать разваливаться под давлением нераз­решимых внутренних противоречий. С другой— столь же очевид­но, что гораздо более развитые в этом плане европейские стра­ны не спешат разваливаться под такого рода давлением и, стало быть, здесь что-то не то (С. 168-169). В то же время Россия явно нахо­дится накануне социального взрыва — грех не попытаться этим воспользоваться, может быть даже поторопив события для это­го, спровоцировав недовольство низов, ускорив ход процесса. Ситуацию, в которой находилась Россия в это время, маркси­сты именовали революционной и были по-своему правы. По­тому и старались они не упустить момент, в чем и преуспели — во всяком случае, те из них (большевики), кто не мучился сом­нениями о букве доктрины и был готов на эксперимент. Стоит добавить к сказанному, что, идя на этот эксперимент, больше­вики искренне ожидали, что от зажженного ими революцион­ного фитиля займется пожар во всей капиталистической Европе и приведет к желанной революции.

Хорошо известно, что эти надежды не сбылись и что в ре­альных условиях враждебного окружения диктатура пролета­риата (как она замышлялась теоретиками) превратилась в дик­татуру партии, слившейся с государственным аппаратом в мощ­нейшую, невиданную еще в истории деспотическую систему все­ленского принуждения и насилия. Сейчас еще есть любители говорить о зловещих просчетах, перерождении вождей, драма­тических случайностях и преднамеренных отклонениях, связан­ных прежде всего с именем и деятельностью Сталина. Нет слов, Сталин — монстр. Но справедливости ради важно заметить, что структуру создал не он, он лишь воспользовался ею в полной мере.

Что же обеспечило структуре марксистского социализма столь страшную силу, символом которой и стал Сталин?

Во-первых, это два важнейших социопсихологических инст­румента — вера и страх. Вера стимулировалась мощнейшей це­ленаправленной индоктринацией с использованием всего создан­ного техникой XX в. набора средств массовой информации, спекулирующих н<а светлых идеалах, в которые измученным лю­дям так хотелось поверить. Страх обеспечивался повседневным террором, причем не только и даже не столько по отношению к тем, кто был определен как социально чуждый элемент (а в эту категорию могли попасть очень многие в России), но бук­вально по отношению к каждому, в чем и заключалось, собст­венно, дьявольское коварство системы: любой завтра может быть объявлен врагом — поэтому каждый должен сегодня под­черкнуть свое рвение, не останавливаясь и перед доносом на ближнего, особенно если тот в чем-то сомневается, отклоняется от признанной властями и навязанной всем нормы.

Во-вторых, это социальные и экономические преобразова­ния, обеспечившие крайнюю степень ослабления людей по клас­сическому принципу древнекитайского реформатора Шан Яна (о котором Сталин едва ли что-либо зная): «сильное государ­ство— слабый народ». Опираясь на доктрину — и потому буду­чи вполне правоверным марксистом, что бы там ни говорили те, кто пытается за его счет обелить марксизм как идею,— Сталин суровой рукой ликвидировал в стране частную собствен­ность, а вместе с ней и тот контролируемый государством ры­нок, который всегда был характерен для Востока (С. 169-170). Лишенные чувства хозяина, люди, особенно крестьяне после коллективи­зации, стали быстрыми темпами деградировать как производи­тели. И если вначале система еще держалась и даже способ­на была демонстрировать определенные успехи, то это происхо­дило как За счет сверхперенапряжения уверовавших, так и за счет безжалостной эксплуатации рабского (ГУЛАГ) и крепост­ного (колхозы) труда. Такое долго продолжаться не могло. Как только перенапряжение спало (а длилось оно, включая страш­ную войну, не более двух десятилетий), начался медленный, но постепенно все ускорявшийся распад.

Почему — распад? Да просто потому, что марксистский со­циализм как система, как структура, не имеет внутренних по­тенций для саморазвития. Используя привычные термины марксизма, он запутался в неразрешимых внутренних противо­речиях и неизбежно должен пасть под их тяжестью. Подробней об этом я уже говорил в специальной работе, к которой и отсы­лаю читателя⁹. Здесь же нужно сказать, что структурно марк­систский социализм как система организации государства и об­щества являет собой сильно ухудшенную и потому нежизне­способную модификацию все того же традиционно-восточного командно-административного способа производства и существо­вания, о котором шла речь выше. В чем принципиальное сход­ство — хорошо видно любому. Важнее обратить внимание на то, в чем особенности, принципиально ухудшающие социалистическо - тоталитарную модификацию восточно-деспотической струк­туры.

Если на классическом Востоке рынок, пусть оскопленный и лишенный потенций для рождения нового качества, все же всегда существовал и, более того, был необходим обществу как кровеносная система, обеспечивающая неторопливое, размерен­ное его существование, то с полным уничтожением частной соб­ственности и трансформацией восточного рынка естественная кровеносная система была ликвидирована и заменена своего рода искусственным кровообращением, т. е. тотальным принуж­дением и сверхперенапряжением, которые могли на протяже­нии какого-то срока поддерживать нормальную и даже искус­ственно усиленную жизнедеятельность организма. Как легко по­нять, искусственное кровообращение — своего рода социальный экстремум. Долго существовать в таком режиме не может ни один социальный организм.

Режим, о котором идет речь, обречен. В небольших государ­ствах, таких, как КНДР или Куба, распад можно затянуть, используя возбуждающе-наркотическое действие индоктринации, хотя и там неумолимое время делает свое дело. В таких больших странах, как СССР или КНР, несостоятельность допин­га становится очевидной быстрее. Возникает потребность восстановить нормальный экономический механизм (С. 170-171). Потребность объективная, реально выражающаяся в том, что перестают дей­ствовать возбуждающие факторы и структура в целом, лишен­ная рынка, оказывается разбалансированной. Именно это про­исходит и у нас, и в Китае в 80-е годы. Разница лишь в том, что в Китае после Мао страна трезво-практически оценила си­туацию, вышла в результате реформ из экстремального состоя­ния и вернулась назад (именно вернулась, а не пошла вперед!), в привычное для нее состояние командно-административной структуры с контролируемым и потому по-прежнему лишенным потенций для рождения нового качества рынком (исключение — зоны типа Шэньчжэня, которые дают надежду на то, что рано или поздно, но все же Китай повернет к настоящему рынку еврокапиталистического типа и пойдет общим для стран дальне­восточной зоны путем радикальной смены структур).

Наша же страна не может сделать даже этого, что и явля­ется сегодня основной для нас проблемой. Нам некуда возвра­щаться — все забыто, все старое уничтожено, выкорчевано с корнем. Можно только вперед. А это невыносимо трудно все по тем же причинам: люди не знают рынка и боятся его, ибо это же другие люди, знакомые с рынком лишь по рассказам или по «черному рынку», который вернее считать антирынком, чем рынком.

Казалось бы, нет более страшного и обнаженно-негативного опыта, чем наш. Но ведь все это стало очевидным лишь на ру­беже 80—90-х годов. А до того многое выглядело иначе, разо­блачениям же просто не верили. Особенно не верили те, кому верить не хотелось. К их числу следует отнести и немалую груп­пу лидеров развивающихся стран, которые после деколонизации стали усиленно искать альтернативу ненавистному им еврокапитализму. В поисках альтернативы они обратили свой взор в сторону Советского Союза и других стран марксистского со­циализма и увидели в социалистическом режиме эталон быст­рого и надежного развития. Так что же именно было привлека­тельным и чем закончился эксперимент?