Колониальная (переходная) модификация традиционно-восточной структуры

Эпоха колониализма, начавшаяся после Великих географи­ческих открытий, была временем начала энергичного натиска Запада на Восток. Однако — и это весьма характерно — евро­пейцами по духу, наследниками античности были не только про­тестантские Англия или Голландия (хотя они вскоре вышли вперед и возглавили натиск, о котором идет речь), но и весь­ма отставшие от них католические Испания и Португалия, где зато были развиты торговля и мореплавание и сохранился ан­тичный дух предприимчивости и даже авантюры. Именно уси­лиями испанцев и португальцев (правда, с помощью связей и поддержки таких торговых центров Европы, как Генуэзская республика) была завоевана Америка, откуда потекли в Европу потоки золота и серебра, не говоря уже о нововведениях прак­тического характера (картофель, кукуруза, табак и т. п.). Вслед за Америкой наступил черед Азии, цитадели классического Востока.

Нет смысла говорить о жестокостях колониализма — об этом уже сказано, порой даже слишком много и односторонне. Но в свете поставленной проблемы заслуживает переосмысления сам феномен колониализма, его исторической роли. Как пока­зывает история, колониальное проникновение европейцев на Восток, внедрение еврокапиталистического свободного рынка в сферу абсолютного многотысячелетнего господства там рынка восточного типа, т. е. в конечном счете колониальное насилие, сыграли, выражаясь словами Маркса, роль повивальной бабки. Фраза в данном случае не вполне точна, ибо старое восточное общество еще отнюдь не было беременно новым — напротив, новое было зачато там именно в ходе оплодотворения тради­ционного Востока европейским колониализмом. Но красота фразы привлекательна в том смысле, что колониализм не толь­ко зачал (а остальное, можно подумать, шло само собой), но и постоянным воздействием своим способствовал, в том числе и за счет прямого насилия, вызреванию и появлению на свет плода — зародыша новой структуры. В чем, конкретно все это проявлялось?

Сначала, на этапе торговой экспансии (XV—XVII вв.), шел медленный процесс проникновения европейского рынка и всего связанного с ним образа жизни, всей европейской цивилизации в страны Востока. Это обходилось европейцам достаточно до­рого. Легенды о сплошном ограблении богатого Востока коло­низаторами несостоятельны. Серьезные подсчеты свидетельст­вуют, что огромное количество — едва ли не львиная доля — американского золота и серебра перетекало из полунищей Ев­ропы на богатый Восток в качестве платы за товары, прежде всего пряности и раритеты⁷. Но за эти века обогатившей Вос­ток торговли был заложен плацдарм для дальнейшего наступления, для колониальной территориальной экспансии европейцев (С. 159-160).

Территориальная экспансия, как известно, привела к коло­низации ряда регионов Азии (Индии и Индонезии в первую оче­редь) и как результат к укреплению в колониях позиций евро­пейского рынка, европейского образа жизни, западной куль­туры с ее культом Человека Свободного. Нет слов, порой это выглядело нарочито подчеркнуто. Европейцы настаивали на предоставлении им различного рода льгот (капитуляции, сеттль­менты и т. п.) и гарантий под тем резонным предлогом, что, во-первых, они именно к этому режиму привыкли и без него просто не могут обойтись и, во-вторых, это необходимо для нормального функционирования свободного рынка. Гарантии, льго­ты и привилегии вели к укреплению позиций европейского рын­ка в чуждой ему среде, а затем и к расширению сферы его влияния, к появлению прослойки людей, связанных с обслужи­ванием европейцев и европейского рынка (компрадоров и пр.).

Все это рождало и углубляло трещины в монолите тради­ционной восточной структуры. А в Х1Хв., когда наступил тре­тий и последний этап европейского колониализма, связанный с индустриальной экспансией, промышленным проникновением европейцев, рынок еврокапиталистического типа уже завоевал себе на Востоке прочные позиции. Он стал господствовать в крупных городах, многие из которых развивались и расширя­лись, а то даже и вовсе появлялись на свет благодаря именно ему. В городах, о которых идет речь, в сфере еврокапиталисти­ческого рынка шел процесс трансформации образа жизни и вы­ковывания человека новой ориентации. К этому стоит добавить, что многие отпрыски восточных аристократов направлялись на учебу в страны Европы и, получив, скажем, образование в Ок­сфорде или Кембридже, возвращались домой уже по меньшей мере наполовину европейцами.

Не следует преувеличивать темпы и значение этого процесса. Однако он все же шел, причем во вполне определенном на­правлении — в сторону вестернизации образа жизни, заимство­вания системы европейских цивилизационных ценностей, усвое­ния европейских идей о примате индивида с его правами и сво­бодами над коллективом и коллективизмом. Как реагировал на эти экономические, социальные и цивилизационно-культурные процессы традиционный Восток?

Реакция его была неоднозначной, порой даже очень разной. Но тон задавали две основные, противоположные по характеру социально-политические и идеологические тенденции. Одна бы­ла представлена сторонниками приспособления к изменившимся обстоятельствам. Они видели очевидные преимущества евро­пейского рынка и еврокапиталистической технологической куль­туры, чуждой Востоку структуры, и стояли за то, чтобы пере­нять из всего этого максимум возможного. К слову, решитель­ная победа сторонников этого направления в Японии, весьма слабо затронутой колониальной экспансией (возможно, именно поэтому им легко было одержать верх), сыграла основную роль в судьбах этой страны (С. 160-161). Сторонники другой, противостоящей ей тенденции выступали против всяких чуждых привычной струк­туре новшеств и стояли за решительное сопротивление еврокапитализму как таковому.

Разумеется, у каждой из этих тенденций была весомая со­циальная поддержка, причем .если у первой — за приспособле­ние — это были в основном причастившиеся к европейской культуре и рынку верхи, в том числе интеллигенция, то у второй была массовая база недовольных, начиная с духовников и не­малой части правящего аппарата власти и кончая абсолютным большинством привыкшего к традиционной норме и не готово­го к ее изменению крестьянства. На первых порах верх одер­живали те, кто стоял за приспособление. Это были влиятель­ные слои традиционного общества, образованная молодежь, пер­вые отряды радикальных движений, революционеров.

Феномен пробуждения Азии в начале XX в. был заметной вехой движения в направлении приспособления. Рушились мо­нархии (Китайская, Османская), поколебался трон персидского шаха и некоторых других властителей. Но вслед за тем пре­образования натолкнулись на все возраставшее сопротивление недовольных. Движение традиционалистов во многих странах Востока, особенно исламского Востока, заметно усилило свои позиции. Возник вопрос о разумном сочетании обеих тенден­ций, что и стало в XX в. главным содержанием внутриполити­ческого процесса на Востоке, включая и пробудившуюся к это­му времени Африку.

Вокруг чего шел спор тех, кто стоял за приспособление, и их оппонентов? На первый взгляд все ясно. Но на самом деле ясно далеко не все, так что стоит разобраться в проблеме ос­новательнее. Тем более что это кардинальная проблема для нашей темы.

В самом общем виде вопрос может быть поставлен так: что характерно для переходно-колониального этапа существования традиционно-восточных структур? Почему мы вправе именовать эти структуры — а вместе с ними и весь этап их эволюции в ко­лониальный период — переходными? И от чего к чему переход? Существует, например, точка зрения, что это был переход к своего рода плодотворному синтезу⁸. Тогда новый вопрос: син­тез чего с чем? Одной структуры с другой? Но это невозможно, что называется, по определению. Тогда как?

Колониальный период на начальном этапе своего существо­вания был периодом создания в недрах старой, традиционно-восточной структуры с ее восточными нравами и менталитетом, с ее восточным рынком, с ее абсолютным, пусть даже в весьма разных формах, господством административно-командной си­стемы неких анклавов структуры иного типа, органически ей чуждой и, по крайней мере вначале, целиком ориентировавшей­ся и полностью зависимой от активности колониальных держав (С. 161). Это, если угодно, ситуация симбиоза, т. е. как бы сосу­ществования, принципиально разных организмов на одном ме­сте, рядом друг с другом.

На позднем этапе колониального периода, когда анклавы еврокапиталистической структуры начали достаточно энергично разрастаться, особенно в городах, когда стали налаживаться ев­ропейского типа коммуникации между городами, возникать со­ответствующая инфраструктура, включая европейски обучен­ных и подготовленных работников, прежний симбиоз начал видоизменяться в том смысле, что элементы старой структуры, и прежде всего крестьянское хозяйство, вынуждены были при­спосабливаться к рынку. Нехотя, не умея, но приспосабливать­ся. Собственно, только с этого времени и наметилось активное противостояние тех, кто был готов приспосабливаться и считал это за благо для страны и народа, и тех, кто ни в какую этого не желал, отстаивая привычную структурную самобытность, ориентирующуюся к тому же на родной религиозно-культурный фундамент.

Можно ли приспособление, вынужденное обстоятельствами, считать процессом перехода от симбиоза к синтезу? Если су­дить по результатам, уже вполне очевидным в наше время, в постколониальную эпоху, ответить можно примерно так: в цивилизационном плане речь действительно может и должна идти именно о плодотворном синтезе, в структурном же, т. е. в том, что составляет суть предлагаемого анализа, — только о перехо­де, пусть медленном и противоречивом, но именно переходе от одной структуры к другой. О совмещении их речи быть не может.

В самом деле, взглянем с этой точки зрения на несколько групп наиболее богатых и быстро развивающихся современных стран Востока. Группа дальневосточных стран демонстрирует завидные успехи именно в плодотворном синтезе конфуцианства с европейской цивилизацией (отношение к человеку, воспита­ние соревновательности, трудовой энергии, целеустремленности, полное заимствование идей равенства, демократии, правового государства с разделением властей, гражданского общества с уважением к правам и свободам индивида) — при сохранении самобытности цивилизационных основ (патернализм, сильные социально-семейные связи и традиции, высокий стандарт мо­ральной нормы и т. п.).

Что же касается социально-политической и социально-эконо­мической структуры (формы организации власти и администра­ции, экономические связи между властью и народом, командно-деспотические методы взаимоотношений с подданными и т. п.), то ни о каком синтезе речи нет: старое уступило место новому. И даже более того, на завершающем этапе этой плодотворной эволюции элементы старой структуры (сильное государство и жесткая власть) были активно использованы для становления новой, в частности для поощрения быстрейшего развития рынка еврокапиталистического типа и приспособления населения к но­вым условиям существования, к новому образу жизни (С. 162-163). Это пер­вый, оптимальный вариант эволюции современных развиваю­щихся стран. Но есть и другие.

Вот второй, арабский,— расцвет на нефтедолларах. Здесь есть богатство, есть индустриальное развитие, современное про­изводство и быт. Сделан немалый шаг в сторону цивилизационного синтеза: созданы университеты, библиотеки, музеи и т. п. Но синтеза еще нет. Остается все тот же симбиоз: рядом с уни­верситетами — женщины (пусть не все) в чадре, наряду с совре­менным производством (на котором нередко работают ино­странцы-наемники) — привычные хозяйства бедуинов. Не гово­рю уж о структуре. Она в процессе перехода, кое-где можно найти даже элементы европейской демократии в политическом устройстве, в методах администрации, налогообложения и т. п. Но это только переход, не более того. Элементы старой струк­туры еще не ушли в прошлое, а новой — не одолели их.

Если обратиться к группе африканских стран, ситуация бу­дет еще нагляднее: идет плодотворный процесс заимствования еврокапиталистических цивилизационных и структурных эле­ментов, но до завершения этого процесса пока столь далеко, что всерьез говорить об итогах его рано. В целом же ситуация (ес­ли прибавить к иллюстрациям Индию — тем более) очевидна. Процесс перехода от старого к новому в лучшем случае, в оп­тимальном варианте, означает синтез цивилизационный и побе­ду еврокапиталистической структуры. В остальных вариантах — движение по этому пути. Собственно, разницей в успехах движе­ния по этому пути и отличаются одна от другой (если не гово­рить о различиях религиозно-культурных, о различии цивилиза­ций как таковых) современные развивающиеся страны. Это, к слову, касается и латиноамериканских стран, которые в ин­тересующем нас плане тоже относятся к традиционному Вос­току (Восток в этом смысле — не географическое понятие).

Движение по тому пути, о котором идет речь, дается нелег­ко. Нелегко, прежде всего, потому, что трудно переделать челове­ка, сделать вчерашнего раба Человеком Свободным. Тем более трудно, когда он привык быть таким как есть, не хочет стано­виться другим и даже просто не видит в этом смысла. И еще бо­лее трудно, когда он активно сопротивляется чуждой ему свобо­де, видя в ней — и не без оснований — не столько вольную жизнь и безграничные права, сколько постоянные заботы, обязанно­сти и ответственность, необходимость зависеть от самого себя. И сколько ни объясняй, что трудно лишь сначала, что потом все пойдет легче и лучше, а уж о преимуществах хорошей, сво­бодной жизни и говорить нечего,— на привычного к восточной норме человека объяснения такого рода не действуют и никогда не подействуют. Неудивительно, что процесс перехода от тради­ционно-восточных, колониальных (и постколониальных) струк­тур к современным развитым еврокапиталистического типа практически везде шел и идет под давлением, с применением авторитарных (впрочем, привычных для Востока) методов уп­равления, как то было во всех странах Дальнего Востока (Япо­ния, Тайвань, Южная Корея) и как то происходит ныне в Ла­тинской Америке (наиболее представительный по результатам пример — Чили при Пиночете) (С. 163-164). Я уже не говорю об арабских эмиратах — им, несмотря на все богатство, еще далеко до побе­ды новой структуры. В какой-то мере эквивалентом авторита­ризма был английский колониализм в Индии.

Словом, мысль сводится к тому, что сам собой процесс пере­хода от восточно - традиционной к еврокапиталистической струк­туре не происходит. Он может быть только форсирован, своими силами или чужими (колонизаторами), а то и теми и другими совместно. Как уже говорилось, процесс форсирования чаще всего должен был сопровождаться жесткой, авторитарного типа централизованной политикой покровительства рынку еврокапиталистического типа. Именно этим, т. е. покровительством чуж­дому структуре рынку, и отличались администрации типа пос­левоенной тайваньской и южнокорейской или пиночетовской, не говоря об английской в Индии.

Естественно, что силовые приемы и вообще авторитарные методы — хотя они и привычны именно для стран Востока — наталкивались на недовольство как раз в том конкретном слу­чае, о котором идет речь.

Деколонизация Востока в середине нашего века прошла под лозунгами роста национального самосознания, родной религии. Умом сознавая, что лучшее будущее зависит от скорейшего пе­рехода к чуждой еврокапиталистической структуре, многие ли­деры освободившихся стран, получивших свободное наименова­ние развивающихся, склонны были, однако, сделать серьезный крен в сторону поисков самоидентичности, т. е. своего места, своей роли, собственной значимости, в обезличенном мире тех­нологической и политической вестернизации. Отсюда — усиле­ние позиций традиционалистов-почвенников, фундаменталистов-духовников, опирающихся на все еще весьма мощные слои кон­сервативного крестьянства и отживающих свое, но цепляющих­ся за власть администраторов. Для этих усилившихся идейно и численно слоев населения необходимо было теперь выбрать лозунг, знамя, под которым можно было бы пойти вперед — но не по ненавистному неоколониалистскому пути создания рыночно - частнособственнической структуры еврокапиталистического образца. Эгоистическому частнособственническому индивидуа­лизму Запада следовало противопоставить эффективную модель привычной коллективистской эволюции.

В поисках альтернативы идеологи развивающегося мира пошли по разным направлениям — от исламского фундамента­лизма, порой с явно выраженной социалистической окраской, до теорий типа негритюда. О каждом из этих направлений мож­но сказать и уже сказано немало. Но наша задача иная (С. 164-165). Для нас важен вопрос, как и почему часть идеологов, о которых идет речь, пришли к марксизму, что они нашли в марксистском тоталитарном социализме советского типа и почему этот эталон показался для многих из стран развивающегося мира не только оптимальным и потому приемлемым, но подчас и весьма при­влекательным. Но сначала — о самой марксистской доктрине и о трагической судьбе России.