Институционализация командно-административной системы в ее традиционно-восточном варианте

При всех весьма существенных как цивилизационных религиозно-культурных), так и этнополитических различиях между действующими лицами истории, государствами и общества­ми, у всех них в интересующем нас смысле всегда было нечто общее. Речь идет о генеральной структуре, этом социаль­но-политико-экономическом скелете, который своими неизмен­ными генетическими параметрами определял не только внешний вид, но и основные функции государственного организма, будь то Шумер, Египет, империя инков, Маурьев или Китай. Имен­но об этих параметрах и пойдет теперь речь.

Сразу оговорюсь, что параметры будут определены в са­мом общем виде, а определяющими их элементами будет как то, что им присуще, так и, напротив, то, что ни одному из не свойственно, с ними принципиально несовместимо.

Так, структуры традиционно-восточного типа всегда были 150 деспотиями (С. 150-151). Определение деспотии дано во вводной статье данного сборника, и я использую термин именно в таком, вполне недвусмысленном плане. Что же касается представлений, что государственные образования традиционно-восточного типа под­час имели политическую форму республик, то следует с самого начала заметить, что это не имеет ничего общего с понятием «демократическая республика». Может быть чередование вла­сти — такое встречалось не раз и свидетельствует о неустояв­шейся форме единоличной власти. Могут быть, как в древней Ин­дии (ганы и сангхи), недоразвитые в политическом плане госу­дарственные образования полупервобытного типа с выборными должностными лицами. Могли быть структуры уникального ти­па (пиратские, из мятежных рабов и т. п.). Но не было и не могло, что называется, по определению быть таких развитых политических структур, во главе которых не стоял бы всевласт­ный правитель с функциями субъекта власти-собственности и централизованной редистрибуции, по отношению к которому (как и к представляющему его силу аппарату власти) все на­селение было только в положении бесправных подданных.

Глава государства, правитель, восточный деспот в любом из такого рода государств, вне зависимости от его размеров и особенностей, всегда имел аппарат администрации. Эта адми­нистрация на начальных порах, как уже говорилось, обычно со­стояла из родовой знати, хотя могли быть и исключения. Но по мере институционализации государства, совершенствования его административного механизма, родовая знать обычно оттесня­лась на задний план и замещалась приближенными, корпус ко­торых чаще всего комплектовался по принципу меритократии, хорошо знакомому структуре, о которой идет речь, с самого ее возникновения, практически с незапамятных времен. Дело в том, что бюрократическая иерархия, будучи фундаментом проч­ной власти, не могла держаться на случайности рождения. На этой основе могла держаться наследственная власть монар­ха, причем, строго определенные правила наследования по прин­ципу норм конического плана (старший сын в главной линии родства) облегчали непростую процедуру передачи власти и гарантировали стабильность структуры в целом (там, где этот принцип не функционировал, как, например, в Османской им­перии, переход власти обычно сопровождался интригами и кро­вавыми побоищами среди родственников-соперников). Что же касается личных качеств наследника, то этот фактор как раз и должен был нивелироваться аппаратом власти. Хорош мо­нарх, умен, властен — государство крепнет и процветает. Глуп и слаб — государство держится за счет привычного функциони­рования аппарата власти.

Из сказанного ясно, сколь важным было дело отработки механизма комплектования аппарата администрации. Там, где этому не придавалось значения, государственные образования были кратковременны и слабы. Там, где значение этого было адекватно оценено, как, например, в древнем Египте или Ки­тае, империя сохранялась на протяжении тысячелетий (С. 151-152). Огово­рюсь, что внутренняя прочность государства, тесно связанная продуманным механизмом централизованной администрации, комплектованием ее аппарата, в реальной истории сильно варь­ировалась. Но инвариантом в любом случае был сам принцип централизованной власти, той самой командно-административ­ной системы, опирающейся на власть-собственность правителя и централизованную редистрибуцию, которая была нормой для всех. Иной нормы в древности и вообще в неевропейском мире до недавнего времени просто не существовало. Не существова­ло потому, что не соответствовало строгим структурным рамкам привычного, выраставшего из недр первобытности и поэтапно совершенствовавшегося, весьма консервативного по всем основ­ным параметрам традиционно-восточного государства.

Отношения между правящими верхами и управляемыми ни­зами в структуре такого типа в принципе также всегда были строго определены заданными параметрами самой структуры. Низы производили, верхи распределяли и управляли социаль­ным организмом и государственными делами. Суть взаимоот­ношений между верхами и низами строго определялась не толь­ко функциями, но и жестким регламентом. Каждый знал свое место, которое четко соответствовало сложному комплексу ро­довых связей, социального положения, рода занятий и не в по­следнюю очередь личностных потенций, которые могли быть проявлены в разных сферах деятельности, от ратных подвигов до успехов в овладении знаниями и специальностью. Но что существенно: продвижение по службе и вообще выявление за­слуг, знаний, способностей были теснейшим образом связаны с механизмом администрации. Человек мог быть замечен и воз­вышен кем-то из сильных мира сего, а то и самим монархе либо мог активно включиться в движение по лестнице чинов, опираясь на знания и умение (вспомним поучения египетским писцам или конфуцианские нормы, облегчавшие путь наверх для грамотных в структурах с развитой бюрократической админи­страцией), а то и на постижение религиозного канона (ислам­ские улемы, буддийские монахи и др.). Иными словами, со­циальная мобильность была важным фактором в структурах о которых идет речь. Она действовала в соответствии с пара­метрами этих структур и была направлена на их укрепление и выживание за счет притока лучших. Но путь наверх при этом всегда был строго задан нормативной системой ценностей: в од­них государствах ценились преимущественно ратные подвиги, в других — грамотность, в третьих — религиозные знания. В це­лом же шел полезный для общества приток наверх свежей кро­ви, что в условиях превыше всего ценившийся консервативной стабильности было немаловажным залогом выживаемости струк­туры в заданных параметрах.

Обратим внимание: в системе ценностей, в механизме продвижения наверх практически нет места тому, что является главным для европейских рыночно-частнособственнических структур, начиная с античности (С. 152-153). Нет места частнособственни­ческим интересам, нажитому за счет рынка богатству. Речь не о том, что частной собственности в государствах восточного ти­па не было вовсе, как не было богатых и тем более рынка. Все это было — но было иным, занимая иное место в привычной структуре. Рассмотрим подробнее, о чем идет речь и как все это выглядит в нашем случае.

Процесс приватизации, начинавшийся обычно сверху и вы­ражавшийся вначале в росте престижного потребления знати и высокопоставленных представителей администрации, рано или поздно становился характерным для всего общества. Воз­никали богатые крестьяне и ремесленники, развивался товар­ный обмен, появлялись деньги и мастера товарно-денежного обращения, торговцы. Рыночные торговцы заменяли в функции обмена тех чиновников-торговцев, которые занимались этим де­лом от имени государства до того. Казалось бы вот она, част­ная собственность, вот он, рынок! Чего же еще! И долгие годы многие из отечественных востоковедов, опираясь на догмы ист­мата, стремились подчеркнуть именно общность, единство фено­мена как такового для Востока и Европы.

Между тем за видимой одинаковостью всегда скрывалась кардинальная разница между европейским рынком и восточ­ным, западными и восточными частными собственниками. Раз­ница не в масштабах, не в богатстве, но в принципе или, если точнее, в том месте в структуре, которое эти явления занимали и занимают. В европейской рыночно-частнособственнической структуре частная собственность и рынок — основа всего, гене­ральный фундамент процветания общества и государства. Го­сударство здесь служит рынку и частному собственнику, ко­торый уважается в высоком качестве гражданина (не поддан­ного!) и как таковой через систему демократии избирает и кон­тролирует органы власти и администрации. Государство в этой системе (но только и именно в этой) является, выражаясь при­вычными терминами марксизма, представителем интересов класса частных собственников, огражденных многочисленными правами и привилегиями. Государство не только не навязывает свою волю гражданам, но, напротив, гарантирует все веками наработанные гражданские права и свободы, в том числе свя­щенное право каждого на частную собственность, на выражение своей индивидуальности, на свободную деятельность в лю­бой избранной им сфере, вне зависимости от того, одобряется государством или нет (если не иметь в виду сферу криминального).

Так вот, ничего подобного никогда не было ни в одной из европейских структур. Не было по той простой причине, что структурно не соответствовало тысячелетиями отработанным традиционно-восточным параметрам. Потому, что просто не могло появиться—для этого, как говорилось, нужна была социальная мутация, что само по себе редкость, результат уникального стечения обстоятельств (С. 153-154). Такое случилось в истории только раз — в античности. И хотя эта мутация сыграла ре­шающую роль в истории, определив в конечном счете судьбы всего человечества, генеральным путем долгое время был же традиционно-восточный, о котором и идет речь.

Так какими же были частная собственность и рынок в рам­ках этой привычной для тысячелетий и континентов структуры? Что касается любой собственности, то она, хотя фактически и могла быть сколько угодно крупкой, принципиально отличалась от западной тем, что не была гарантированной. Ее ограждали ни права, ни свободы, ни привилегии. Напротив, она всегда была строго подконтрольной властям, от центра до местных чиновников, и как таковая всегда была объектом вожделения с их стороны, первым объектом произвола администрация. Чтобы не пасть жертвой зависти, произвола, насилия сверху, собственник обязан был щедро делиться с власть имущими, подкупать чиновников (образец отношений подобного типа в весьма слабой форме показан Гоголем в «Ревизоре»), окружать себя родней, опираясь на ее поддержку.

Иными словами, структурно собственник был не столько агентом рынка и мастером стихии свободной конкуренции — как то характерно для Европы,— сколько главой хозяйственной ячейки, на которую опиралась власть, главой, который эту власть щедрее других содержит. Логично и естественно, что эта структурная позиция, равно как и система ценностей в обществе целом (стоит заметить, что в странах с сильной администрацией собственник и торговец обычно третировались и в социаль­ном плане, как то было, в частности, в Китае), побуждала раз­богатевшего на рыночных связях человека поскорее дистанцироваться от рынка и вложить средства в землю, что превраща­ло его в социально более значимого и защищенного.

Теперь о земле и землевладельцах. Существует устойчивый стереотип, согласно которому крестьянская и тем более владельческая (часто ее именуют помещичьей, что не вполне верно, если иметь в виду ассоциации с Россией XVIII—XIXвв.) земельная собственность — это именно свободная, чуть ли аналогичная европейской частная собственность. Аргументация обычно проста: раз земля отчуждается, ее можно продать и ку­пить, стало быть, это именно частная собственность. И формально трудно с этим спорить. Поэтому сохраним привычный термин, но обратим внимание на принципиальную разницу между частной земельной собственностью по-европейски (т.е. рыночной в полном смысле этого слова) и по-восточному. Раз­ница не столько в том, что в одном случае с земли берут налог в пользу государства и ренту в пользу собственника арендатора), а в другом — чаще всего то и другое совпадает (эффект ренты-налога), хотя может существовать и рента в пользу собственника, сочетающаяся с налогом в пользу казны (С. 154-155). Она в том, что все хозяйство страны не просто регулируется, но строго контролируется властью. Не рынок с его законом спроса и предложения здесь хозяин, хотя он и играет роль, но именно власть, которая в любой момент вольна запретить куплю-про­дажу земли и зерна, отобрать проданное, конфисковать землю, перераспределить наделы, даже установить рыночные цены.

Коль скоро администрация вправе все это сделать (а в том, что это всегда бывало именно так, едва ли кто-либо из востоковедов усомнится), о частной собственности на землю европей­ского рыночного типа речи быть не может. Такого рода зе­мельные отношения близки не к антично-капиталистическому свободному рынку, а к феодальным отношениям в той же Ев­ропе. Европейский же феодализм в этом смысле — дитя Восто­ка, что и неудивительно, если вспомнить о его происхождении. т. е. о происхождении народов, прежде всего германцев, пришедших на развалины античной Римской империи. Как из­вестно, адаптация германцев на европейской земле в условиях христианизации их культуры шла достаточно долго, так что только после Возрождения ростки античности, представленные до того лишь городами и городскими республиками, вновь пыш­но расцвели на европейском Западе, возродив утраченные было нормативы античного мира, в новых условиях быстро совершен­ствовавшиеся, обретавшие облик много более развитой, капи­талистической модификации все той же рыночно - частнособственнической структуры.

Из сказанного вполне ясно, в чем суть различий. Она — в праве безусловного контроля власти над частной собственностью и рынком в рамках традиционно-восточной структуры. Это право зиждется на традиционном примате государства как верховной власти, на принципе власти-собственности и центра­лизованной редистрибуции, на привычных отношениях между верхами и низами, да и на параметрах структуры в целом, в рамках которой нет места для отношений, которые базирова­лись бы не на личностно-должностных связях командно-админи­стративного типа, а на каких-либо иных. Соответственно и част­ная собственность, в том числе и на землю, в неевропейских обществах иная, иной и рынок. Если в античном и капиталисти­ческом европейских вариантах (да и в городском варианте фео­дальной Европы тоже) рынок являет собой гибкую самоналаживающуюся, самоуправляющуюся, самосовершенствующуюся систему, способную к быстрому развитию в благоприятных для этого условиях, если в европейских условиях рынок свободен, огражден правами и привилегиями и богат внутренними потен­циями, то на Востоке все иначе. Здесь рынок, как и структура в целом, инерционен, неспособен к энергичному самоусовершен­ствованию. Можно сказать сильнее: он как бы оскоплен, лишен потенций для порождения нового качества и потому обречен лишь на то, чтобы обеспечивать простое воспроизводство под 155 неусыпным наблюдением властей (С. 155-156). Такова же и частная соб­ственность. Лишенная потенций вследствие бесправия и бесси­лия, она не в состоянии породить новое качество и обречена быть лишь частным случаем взаимоотношений в структуре в целом: кто знатен, кто всесилен, кто всевластен, кто наверху — тот и собственник. Частная собственность в этом смысле — частный случай верховного и всеобщего феномена власти-соб­ственности.

Я специально подчеркиваю это потому, что обычное явление в традиционно-восточной структуре — именно собственность как приложение к власти (иногда это прямо должностное владе­ние, но часто и возможность для реализации накопленного в должности богатства). Однако в любом случае частная собст­венность здесь ограничена и никак не всесильна; напротив, она слаба. Если только она не подкреплена причастностью к власти.

Теперь несколько слов о внутриполитических циклах. Я ис­ключаю из анализа внешнеполитические связи, столкновения и войны, ибо они теоретически непредсказуемы и во многом под­вержены случайностям исторического процесса (хотя тоже, по меньшей мере, частично, зависят от внутриполитического цикла, от фазы цикла, в котором находится данное общество). В идеа­ле традиционно-восточная структура стабильно консервативна. Во всяком случае, такова ее естественная генеральная установ­ка. Но абсолютно неизменной никакая структура быть не мо­жет, несмотря даже на прилагаемые к этому усилия. Эволю­ционный процесс всегда является неизменным фактом. Вопрос лишь в том, каковы изменения, сколь они существенны и куда направлены.

В принципе традиционная восточная структура при всей своей громоздкости стройна и при всей тяжеловесности завид­но устойчива. Она вполне соответствует породившему ее обще­ству, менее всего — как сверху, так и снизу — заинтересованно­му в радикальных изменениях и в принципе удовлетворенному веками устоявшейся нормой существования. Генеральный прин­цип коллективизма, восходящий к первобытности и устойчиво сохраняющийся в качестве надежной основы структуры в рам­ках привычных для нее и даже заботливо опекаемых социаль­ных корпораций (семья, клан, община, цех, землячество, секта, каста и пр.), подавляет любое индивидуальное, не одобренное нормативами стремление к новациям, особенно таящим в себе угрозу для незыблемости структуры. Пробивают себе путь толь­ко те из нововведений, которые способствуют укреплению и уп­рочению существующего порядка,— даже если речь идет о ра­дикальном обновлении по формальным признакам, как это име­ло место в случае смены религии, например принятия ислама. И столь типичный для структуры произвол власти в этом смыс­ле тоже элемент нормы, причем благоприятный для сохранения этой нормы. Норме же подчинены здесь все, включая и верхи (С. 156).

Даже облеченный наивысшей властью правитель не волен в своих действиях в том смысле, что не может выйти за преде­лы санкционированного нормой. Так откуда же берутся нарушения, тем более опасные для устойчивости общества?

Они естественны. Изменяются условия жизни. Растет числен­ность населения, и ощущается нехватка плодородных земель. Земли скапливаются в руках преуспевших, и появляется нема­ло безземельных, лишенных средств существования. Если власть крепка и аппарат администрации деятелен, вовремя проводятся необходимые реформы и кризис преодолевается. Если же все обстоятельства складываются неблагоприятно и кризис уси­ливается, приходят в движение обездоленные низы, которые бо­лее всего страдают от экономической несбалансированности и резонно склонны обвинять, во-первых, нерадивых администра­торов, а во-вторых, зажравшихся собственников (нередко те и другие — в одном лице).

В ходе народных движений, поднимающихся чаще всего под эгалитаристскими, а то и религиозно-сектантскими лозунгами, призывающими к восстановлению нарушенной нормы, обычно терпят немалый урон и частные собственники, и нерадивые власти. Но это никак не означает конца системы. Напротив, ре­зультатом мощного движения низов — вне зависимости от того, победило оно или было подавлено,— становится восстановление привычной структуры в ее максимально очищенном, привычно-стабильном виде. Даже если при этом гибнет династия и при­ходит новая. Даже если изменяется этнос за счет вторжения удачливых иноземцев.

Может погибнуть династия, может исчезнуть с лица земля государство, может измениться этнос, но не меняется главное - привычная структура. Неизменна же она потому, что нет аль­тернативы. А ее нет из-за того, что нет внутренних потенций для новой системы отношений — даже в тех случаях, когда по соседству существуют общества, знакомые с принципиально иными отношениями, с иной, альтернативной структурой. И даже тогда, когда общества другого типа, с иной структу­рой, одолевают традиционно-восточные, как это было, в част­ности, после завоеваний Александра Македонского на Ближ­нем Востоке, где на протяжении свыше тысячелетия эллиниза­ция, романизация и христианизация так и не сломали при­вычный стереотип существования и привычные структурные взаимоотношения у местных народов. Стоило в начале VII в. прокатиться волне арабо-мусульманского нашествия, как все эти привычные нормы быстро вышли на передний план, а влия­ния чуждой структуры как будто не было.

Итак, внутриполитический цикл завершается восстановле­нием привычной нормы, причем даже вмешательство чуждой структуры не способно быстро изменить ситуацию. Слишком сильна консервативная стабильность нормы. Для крушения ее необходимы силы, намного превосходящие те, какими располагала античность, где рыночно-частнособственническая структура находилась еще на начальном этапе своего развития (С. 157-158). Однако о каких силах идет речь? Или, точнее, в чем сила этих сил?

Речь в первую очередь о самом человеке.- Или, если угодно, о Человеке с большой буквы.

Традиционно-восточная структура с генеральным принципом коллективизма корнями уходит в первобытность и даже еще дальше, в коллективизм орды, стаи, стада, где может выде­литься среди других лишь вожак. Хорошо это или плохо — во­прос другой. Быть может, для выживания стада или пер­вобытной орды оптимален был именно такой тип организа­ции.

Нет ничего удивительного в том, что этот тип организации совершенствовался, менял модификации, но в принципе остался таким же и в восточной социальной структуре, выросшей на ос­нове и из недр первобытности, как о том достаточно подробно уже было сказано выше. Но тогда нет ничего удивительного и в том, что в рамках привычного коллективизма человек с малой буквы остался, прежде всего, и главным образом членом коллектива, группы, если даже не просто толпы и столь из­любленной некоторыми теоретиками марксизма-ленинизма «массы».

Между тем, как показало развитие европейской структуры с античности, именно человек как индивид, гражданин, как субъект прав и свобод, т. е. Человек Свободный, свободомысля­щий, окрыленный идеей, личной целью, прилагающий усилия для реализации этой цели, оказывается великой движущей си­лой исторического процесса. Ибо именно Человек есть не толь­ко главная из производительных сил, но и квинтэссенция всего того, что производит, улучшает, совершенствует, динамично идет вперед. И тем быстрее, чем человек раскрепощенней, свобод­ней, чем больше условий существует для раскрытия потенций и способностей каждого из людей.

Вот такого Человека Свободного традиционный Восток не знал. Он знал трудолюбивых крестьян, умелых и искусных ре­месленников, отважных воинов, талантливых поэтов, которые многое могли и многое делали, за счет, чего Восток был богат и жил, в общем, совсем неплохо. Но он не знал Человека Сво­бодного и потому привык ограничиваться тем, что есть,— не стремиться к тому, что может быть сделано руками отчаянных, смелых, способных и энергично рвущихся вперед, в неведомое. Неведомого консервативному Востоку было не нужно, оно бы­ло ему чуждо. А в этом Неведомом и в создающем его Челове­ке Свободном и таилась та сила, которая сделала в наши дни европейскую рыночно-частнособственническую структуру и тех, кто заимствовал ее генеральные принципы (начиная с Японии), такими, каковы они есть (С.158).