Gustav_Shpet_i_sovremennaya_filosofia_gumanitarnogo_znania_2006

(свою мысль, свое чувство, свою реальность), показать свою со­ причастность к мыслям другого и выразить свое согласие или интеллектуальное созвучие с идеями другого, но не растворить­ ся в нем. Благодаря тому, что эта идея у Шпета была, для меня она стала лейтмотивом и основной идеей книги. Через эту идею Шпета я показала, как возможно реконструировать маргинальные архивные материалы и показать читателю шпетовские философ­ ские идеи в его жизненном контексте. Это очень важный момент, потому что без понимания экзистенциальной составляющей шпетовского творчества невозможно реальное понимание смысла его философских произведений.

В книге четыре главы. Первая глава —«Жизненный мир Гус­ тава Шпета», где рассказывается о его биографии. Однако целост­ ность изложения биографии Шпета вполне сознательно мною нарушается. Биография дается с использованием метода разры­ ва. Она не представлена полностью, не дана последовательно как некоторая хронологическая цепочка, но становится отчетливой и ясной сквозь «разговоры» Шпета с собеседниками и моими примечаниями к этим «разговорам». Такой ход позволил сохра­ нить экзистенциальную целостность, отказываясь от последова­ тельного изложения. Во второй главе проводится мысль о том, что Шпет именно русский мыслитель. Показывается тематичес­ кая направленность его общения с Гуссерлем, но уже не для того, чтобы только лишь проанализировать и выяснить причины, по которым Шпет пришел к феноменологии Гуссерля (это уже не­ однократно проделывалось в отечественной литературе), но ско­ рее для того, чтобы показать, как повлиял русский контекст на шпетовское восприятие гуссерлевских идей. Наконец, третья глава — пожалуй, самая близкая мне. Здесь представлены «разго­ воры» Шпета с русскими мыслителями. Не стоит понимать «раз­ говор» только как фактическое событие, как некий эмпиричес­ кий факт. Разговор это своего рода и методологический прием. Разговор, в том случае, когда мы говорим о разговоре Шпета с Соловьевым, понимается не как реальный разговор, но как об­ щение идей, как интеллектуальное созвучие этих мыслителей. Если разговор, как материальное событие, имел место либо в архиве мы находим факты интеллектуального созвучия идей Шпета и русских мыслителей, то возникает необходимость в ар­ хивной реконструкции, в реконструкции самого смысла этого

разговора, который потом неожиданно прорывается в опубли­ кованных произведениях. Тематическая сфера «разговора» ста­ новится, своего рода, подтекстом для опубликованных произведе­ ний Шпета. И моя задача состояла в том, чтобы реконструировать этот подтекст, выявить некоторые смысловые пласты реальнос­ ти, которые составляют русскую интеллектуальную культуру, т. е. реальность, в которой возникает общение идей. Поэтому я взяла термин Шпета «сфера разговора» и попыталась наполнить его конкретным смысловым содержанием. Я понимала и отдавала себе отчет, что это, конечно же, может быть, не совсем философ­ ская работа. Здесь я хочу обратиться к тому, что уже говорила Л. В. Федорова, когда ей задавали вопрос о биографии. Да, био­ графия, с точки зрения Шпета, не имеет отношения к философ­ скому исследованию как исследованию в области чистого зна­ ния, строгой науки. Однако здесь важно различать, что для Шпе­ та это было историко-философское исследование, даже скорее социально-психологическое исследование, исследование «укла­ да сознания». Он различает эти два вида исследования — фило­ софское и социально-психологическое, — но показывает, что как в социально-психологическом исследовании постоянно идет фи­ лософская работа, так и внутри философского исследования по­ стоянно присутствует психологическая тема, контекст, в котором эти идеи возникают. Этот психологический контекст, т. е. выяв­ ление «уклада сознания», — очень важный момент в философской концепции Шпета, но он такой не считает проблемный срез фи­ лософией в строгом смысле этого слова. Однако я попыталась пойти именно по этому пути, т. е. показать, какова «сфера разгово­ ра», в которой философские идеи возникают. Поэтому в четвер­ той главе показано, как возникают идеи и как они продолжаются. Шпет стоял у истоков развития методологии гуманитарного зна­ ния. Это методологические проблемы семиотики, психологии, истории. Эти проблемы представлены в контексте разговоров Шпета с теми мыслителями, которых мы очень хорошо знаем, — Якобсон, Шпенглер, Спенсер и др. Показать, почему Шпет стоял у истоков именно этих гуманитарных дисциплин в России, — вот еще одна задача этой книги. По воспоминаниям его современ­ ников и учеников Шпет, действительно, одним из первых под­ нимал проблемы семиотические, герменевтические, что и было представлено в докладах на конференции.

К сказанному хочу добавить. Я писала «как эхо другого», и Шпет так писал на самом деле. Все его работы так написаны, по­ этому появляются такие интерпретации, что Шпет аналитик, но как самостоятельный философ непродуктивен. Поэтому я пред­ ставила опыт историко-философских реконструкций как опыт реконструкции маргинальных текстов из архива. Это рукописи его черновиков в приложении. Я попыталась восстановить кон­ текст, чтобы не просто представить подлинный текст чернови­ ка, но реконструировать его. Если бы мы дали подлинный текст черновика, то он потерял бы смысл, мы утеряли бы возможность читать этот текст сегодня. Утеряли именно потому, что кавычки и квадратные скобки не дают этой подлинности. Если эти скоб­ ки и создают ощущение материальной подлинности, т. е. соот­ ветствие воспроизводимому документу, то они никогда не дают подлинности духовной, идейной. Более того, изобилие этих ско­ бок и значков затрудняет путь читателя к этой идейной духовной подлинности. Поэтому я позволила себе представить не тексто­ логическую публикацию шпетовских архивных текстов в стро­ гом смысле этого слова. Это историко-философская реконструк­ ция, потому что я «врываюсь» в текст Шпета (как делал он сам), потому что я пытаюсь своим вхождением в этот текст показать продолжение его слова. Это очень дерзкий замысел, но если у Шпета указаны страницы цитат и ему явно некогда было их вос­ произвести, то я пытаюсь просто восстановить эти цитаты. Если идет речь о рецензии Шпета на книгу Ильина, то я вставляю эти цитаты другим шрифтом, обозначая границы своего вхождения в текст Шпета. Когда мы восстанавливаем реальный контекст, мы можем выносить, действительно, какие-то суждения, базируясь на реальных вещах, которые были реконструированы, а не даны нам как нечто готовое в содержательном плане. Вот такую рабо­ ту я проделала. Я хочу поблагодарить семью Шпета, Е. В. Пастер­ нак, М. Г. Шторх, всех моих коллег, кафедру философии — всех тех,

вобщении с которыми эта книга состоялась.

В.А. Лекторский: Мы благодарим Татьяну Геннадьевну за эту кни­ гу. Потому что книга В. П. Зинченко «Мысль и Слово Густава Шпета» (М., 2000) представляет Шпета в психологическом кон­

тексте, а то, что сделала Т. Г. Щедрина, — это философский анализ.

Ясчитаю, что эта книга — событие в нашей философской жизни.

Яхотел бы, чтобы высказались те, кто эту книгу читал.

В. 77. Зинченко: Главный герой книги Т. Г. Щедриной, как и ее многочисленных публикаций, — Густав Густавович Шпет. По клас­ сификации уровней понимания, предложенной О. Э. Мандель­ штамом, Шпет был человек всепонимания (как Гете). Для того чтобы, в свою очередь, понять Шпета во всей его сложности и обман­ чивой простоте, нужно быть человеком исключительного по­ нимания. Если учесть многообразие гуманитарных занятий Шпе­ та, то для их охвата необходимо панорамное мышление. Наконец, нельзя писать о Шпете плохим языком, нужно выдерживать за­ данную им планку литературного стиля. Всеми этими качества­ ми обладает Т. Г. Щедрина. К ним следует добавить и скромность («Я пишу как эхо другого...*), деликатность, умение сохранить дистанцию между собой и своим героем.

Благодаря этому работы Т. Г. Щедриной читаются с напряжен­ ным интересом и большой пользой. При чтении ощущаешь, что ты не только узнаешь новое, но и поднимаешься на новый уро­ вень понимания идейного и научного наследия Г. Г. Шпета.

Г. Г. Шпет еще до С. Л. Франка ввел понятие «живое знание», он говорил также о «живом слове-понятии». И то и другое экви­ валентно тому, что М. Полани позже назовет «личностным зна­ нием». В живом, личностном знании имеется существенный биографический аспект. Не каждому ученому выпадает счастье самому завершить свою научную биографию или судьбу. Совет­ ская эпоха уничтожала ученых дважды: она не только убивала, но и запрещала труды, а выжившие ученики и современники были парализованы страхом. Попытки завершения научной био­ графии, а по сути — личности Шпета, начались лишь через 50 лет после его убийства. И одна из самых совершенных и полных принадлежит автору книги. Завершение, предпринятое Т. Г. Щед­ риной, обладает не только научной, философской, историчес­ кой ценностью, но также, в полном соответствии с М. М. Бахти­ ным, и эстетической ценностью. Конечно, когда речь идет о завершенности, то под ней подразумевается нерешенность про­ блем, обсуждавшихся Шпетом: многие из них являются вечны­ ми. Речь идет о жизненном мире мыслителя, о его целостном образе, о мире его единомышленников и оппонентском круге.

Т. Г. Щедрина смогла представить мир Шпета, обратившись к его архивам, неизданным рукописям, переписке, дневниковым записям, записным книжкам, воспоминаниям современников

и т. д. При этом в тексте книги к голосу Шпета все время присо­ единяется голос понимающего интерпретатора — ее автора. Т. Г. Щедрина не просто использует перечисленные материалы. Она придает им определенный методологический статус. И в самом деле, она не ставит перед собой задачу дать сколько-нибудь полную характеристику научного и философского наследия Шпета. Для решения такой задачи нужно быть Шпетом. В каче­ стве основного замысла книги выступает архивная реконструк­ ция философско-методологического проекта Шпета, что само по себе весьма существенно. Но автору этого мало, поэтому ставит­ ся еще одна задача — задача демонстрации методологических воз­ можностей подобной реконструкции в исследовании коммуни­ кативной реальности русского философского сообщества. Думаю, что это имеет значение не только для философского, но и в ши­ роком смысле для русского научного сообщества. Именно для русского, так как отечественная философия и наука развивались в XX веке не по нормальной логике кризисов, а по безумной ло­ гике катастроф. И именно здесь обращение к архивам, посколь­ ку они чудом сохранились, бесценно.

Должен сказать, что Т. Г. Щедриной повезло не только с со­ хранностью значительной части архива и допустившими к нему хранителями, но, главным образом, с героем и автором в лице Шпета. Дело даже не в том, что он «русский европеец», поли­ глот и т. п. Таких европейцев и в Европе — раз-два и обчелся. А дело в том, что он один из последних энциклопедистов и пред­ ставители многих наук почитают за честь считать его своим. И не только наук, но и искусств, в частности театра, поэзии. Судя по отдельным откликам А Белого, Н. И. Жинкина, Н. Н. Волкова, А. Н. Леонтьева (последний писал, что Г. Г. Шпет — самый зна­ менитый профессор Психологического института) и по книге Т. Г. Щедриной, Шпет не только участник русского гуманитарно­ го коммуникативного сообщества, но и один из главных его соз­ дателей. И на этом фоне жутко читать выдержки из письма Шпета жене, где он пишет о выбранном им пути длительного молчания, публичного одиночества. Это похоже на манделынтамовское: «читателя, советчика, врача...». Тем не менее, автору книги уда­ лось показать, что научно-философская тематизация проблемы общения в горизонте «разговора» русских философов была осу­ ществлена именно Шпетом.

Если воспользоваться терминологией Шпета, то смысл мето­ дологической работы с архивом, которую осуществляет Т. Г. Щед­ рина в своей книге, можно выразить следующим образом. Ис­ следование архива помогает реконструировать предметную, историческую, социокультурную внутреннюю форму философство­ вания того или иного, как говорил Шпет, философствующего пер­ сонажа. Мне, как психологу, конечно, морально тяжело признать, что это не психологическая работа, но это так. Методологичес­ кий подход, предложенный в книге Т. Г. Щедриной, оказывается перспективным для различных областей гуманитарного знания, в том числе и для психологии. В качестве доказательства этого положения могут быть использованы аргументы самого Шпета в споре с Гершензоном о Пушкине, по поводу плодотворности феноменологической работы, помогающей извлекать из эйдосов достоверное знание, а не «имманентную философию».

Книга Т. Г. Щедриной амбивалентна: с одной стороны, это законченное, завершенное произведение, с другой — это плат­ форма или трамплин для следующих этапов работы по освоению шпетовского наследия; а может быть, и для создания будущей эн­ циклопедии шпетоведения, в которой будут осмысленны и омыслены шпетовские значения и означены шпетовские смыслы.

Л. А. Микегиина; В отечественной культуре появилась прекрас­ ная книга. Она научно обоснована, привлечены архивы, и в то же время автор —Татьяна Геннадьевна — рассказывает о своем герое — Г. Г. Шпете — с живым участием и личным отношением, зная его семью, детей, внуков и правнуков. И этот ракурс, вы­ бранный автором книги, — сочетание научного и экзистенциаль­ ного контекстов — приобретает для современной гуманитарной методологии особое значение. При чтении этой книги я испы­ тываю непреходящую горечь, которую трудно пережить. Невоз­ можно смириться с тем, что крупнейший наш мыслитель, доро­ гой, родной человек в российской культуре, был вырван из нее жестоко и несправедливо. Сколько он бы еще мог написать и сделать! 57 лет — это ведь самый расцвет творчества и зрелость мысли. Поэтому я воспринимаю книгу Т. Г. Щедриной как возмож­ ность не только вспомнить сегодня утраченные когда-то нашей философской культурой интеллектуальные ценности, но и вер­ нуть имя Густава Шпета и его идеи в современные научные и

философские дискуссии. Многое из того, что сегодня хочется сказать о Шпете, как о близком нам человеке в отечественной культуре, а не только о его идейном наследии, сказано в этой кни­ ге — в этом ее нравственный смысл, глубина и специфика выб­ ранного Щедриной жанра интеллектуальной биографии.

В книге Т. Г. Щедриной, отличающейся от большинства исто­ рико-философских работ высоким уровнем методологической рефлексии, представлен богатейший пласт архивного материа­ ла (что не очень часто встретишь в исследованиях по эпистемо­ логии и философии науки). Т. Г. Щедрина обратилась к материа­ лам не только публичного архива (ОР РГБ), который известен исследователям, хотя и недостаточно освоен, но и семейного архива семьи Шпета, практически неизвестного в философских и научных сферах. Исследовательский подход, предложенный Т. Г. Щедриной, позволяет также выявить ряд новаций в методо­ логии историко-философского исследования. Прежде всего, это обоснование необходимости различения публикаций и архив­ ных реконструкций. Конечно, многие текстологи-пуристы мо­ гут на нее напасть. Как это так? Но ведь она совершенно созна­ тельно применяет к архиву другую методологическую стратегию. С одной стороны, абсолютно точное отношение к материалу и выверено все вплоть до запятой самым серьезным образом, а с другой — перебивка архивного текста, различные включения и т. д. Щедрина заявляет право на такую методологию историкофилософского исследования. Я думаю, что этот подход еще вызо­ вет дискуссию. По крайней мере, на защите у нас были скептики, и звучала мысль, что это не научно. Я думаю, что битвы продолжа­ ются, будут рецензии, хотя всерьез еще пока никто не возражал.

Однако следует признать, что Щедрина имеет право на такую позицию. Само понятие «архив» приобретает у нее не просто терминологический, но категориальный смысл, становится, я бы сказала, «принципом оживающего архива», что необходимо и плодотворно в методологии историко-научного исследования. Не просто уточняются детали, подробности, даты, события, но архив позволяет восстановить личность мыслителя и коммуни­ кативную реальность прошлого, поскольку более достоверного источника информации мы зачастую не имеем. Отступление от некоторых принципов агиографии, включение вставок, других

Б.И. Пружинин: Первое, что привлекает внимание к книге

Т.Г. Щедриной, это, конечно, выбор ее героя. Густав Густавович Шпет, его философские и научные идеи, являются, на мой взгляд, необходимыми составляющими того культурно-исторического и методологического фундамента, на котором сегодня можно стро­ ить современную русскую философию. Он сегодня предельно актуален, прежде всего, потому, что он профессиональный фи­ лософ (в лучших традициях мировой философии), философ в собственном смысле слова, без оговорок, без условностей. Про­ фессионал. Но при этом он — философ, который жил и мыслил в России, его идейное наследие принадлежит России. Так вот

Т.Г. Щедрина сумела показать, что Шпет — русский философ. При чтении книги становится очевидным, что та тематика, вокруг которой группируются исследовательские интересы Шпета, это проблемы России, это проблемы русской интеллектуальной куль­ туры. Он пытается на них ответить профессиональным языком западного философа, языком мировой философии, с блеском используя методологический инструментарий мировой фило­ софской мысли, используя интеллектуальный ресурс мировой философии. В этом его заслуга. Это очень ясно и очень четко представлено в книге. В качестве демонстрации русского спе­ цифического способа философствования все-таки обращусь к Достоевскому. Его книги — это бесконечные разговоры — все его творчество таково. Разговор — это центральная проблема и спе­ цифический способ трансляции русской интеллектуальной куль­ туры. И именно этот концепт «разговор» Шпет ставит в центр своей философии как философ-профессионал.

Но здесь важно заметить, что Щедриной удалось развести по­ нятия «разговор» и «диалог». Поскольку диалог — более интеллектуализированная форма общения, он может осуществляться и на уровне общения идей. Его собственная имманентная форма реализации — отработанные тексты и идеи. Разговор отправляет нас не к текстам, а к архивам, к незавершенным произведениям и контекстам их создания. Разговор — это более живое «слово-по­ нятие» (воспользуюсь терминологией самого Шпета). Обсуждая этот вопрос можно сказать, что всякое время по-своему акценти­ рует «живое» в строгом интеллектуальном процессе, как сопри­ косновение с жизнью этого интеллектуального процесса. Выло время, когда концепт «диалог» являлся таким живым интеллекту­

альным образованием. Это было около двух десятилетий назад Именно в тот момент он приводил исследователей к весьма ин­ тересным философским находкам и давал возможности новых, подчас парадоксальных, интерпретаций. Сегодня дело обстоит несколько иначе. Я рискну сказать, хотя, может быть, и вызову массу возражений, что к сегодняшнему дню понятие диалога «как бы» законцептуализировалось, «инкапсулировалось». Оно слов­ но ушло в сферу общего интеллектуального багажа, и поэтому время потребовало нового метафорического сдвига, новых то­ чек соприкосновения с действительностью. Понятие «диалог» перестало быть полем напряжения между полюсами объяснения и понимания. Поэтому то, что сейчас делает Щедрина с концеп­ том «разговор», методологически продуктивно сегодня. С помо­ щью этого понятия она обозначает место соприкосновения ин­ теллектуальных традиций, концептуальных, теоретических, с нашей сегодняшней реальностью. И мы, таким образом, с помо­ щью этого понятия восстанавливаем преемственность с тради­ циями русской философии и по-новому осмысливаем сегодня саму преемственность. Мы видим в русских философах — «акту­ ального собеседника» при решении сегодняшних философских проблем, и не только философских проблем, но и, в частности, задач педагогических. То есть мы пишем историю.

Используя концепт «разговор», опираясь на него как на ме­ тодологическую базу, а не только как на средство теоретизации наследия Шпета, Щедрина, в частности, показывает, как можно анализировать, реконструировать целые пласты русской интел­ лектуальной культуры. Она демонстрирует, как можно углублять­ ся в архив эпохи. Книга вызывает вопросы, с ней интересно спорить, потому что и в понятии «разговора», и в самой работе Щедриной есть мощный методологический потенциал. Для меня, например, архив и архивные публикации особого интереса не вызывают. Но когда создается вот такая реконструкция, показы­ вающая мне, в каком контексте работал тот или иной текст авто­ ра, я вижу точки соприкосновения того контекста с нынешним, и, следовательно, актуализирую свое исследование, через исто­ рико-философские реконструкции, сделанные Щедриной.

Помимо этого, представленная в книге Щедриной идея ре­ конструкции, реконструкции контекста («архива эпохи») и на­ прямую связанная с ней идея целостности русской философии,