1 См. МаЛох, Firma Burgi, p. 26, etc.

Все города получают главные свои средства существования и все сырье для промышленности из деревни! Город платит за это деревне двумя способами: во-первых, отдавая деревне обратно часть этого сырья в пере­работанном виде; в таком случае цена сырья увеличивается на всю сумму заработной платы рабочих и прибыли их предпринимателей или масте­ров; во-вторых, отдавая деревне часть сырья и готовых изделий, которые город ввозит из других стран или из отдаленных частей той же страны; в таком случае первоначальная цена продуктов тоже увеличивается на всю сумму заработной платы перевозчиков и матросов и прибыли купцов, нанимающих их. Барыш, извлекаемый из первой отрасли торговли, пред­ставляет собой выгоду, которую город получает от своих ремесел; барыш от второго вида торговли представляет собою выгоды, даваемые внутрен­ней и внешней торговлей. Заработная плата рабочих и прибыли их пред­принимателей покрывают собой всю сумму барыша, даваемого этими обоими видами торговли и промышленности. Ввиду этого все ограничения увеличения этой заработной платы и прибыли сверх их нормального раз­мера позволяют городу покупать за меньшие количества своего труда продукт большего количества труда деревни. Они ставят торговцев и ре­месленников города в преимущественное положение сравнительно с зем­левладельцами, фермерами и рабочими в деревне и нарушают естествен­ное равновесие, которое в противном случае имело бы место в торговле между городом и деревней. Весь ежегодный продукт труда общества распределяется между этими двумя различными группами населения. В силу указанных ограничений большая часть этого продукта достается на долю жителей города, чем это имело бы место при отсутствии этих ограничений, и меньшая доля — жителям деревни.

Цена, которую город уплачивает в действительности за продоволь­ствие и материалы, ежегодно ввозимые им, выражается в общем коли­честве промышленных изделий и других товаров, ежегодно вывозимых из него. Чем дороже продаются последние, тем дешевле покупаются первые. Городская промышленность получает больше, а труд деревни оказывается менее выгодным.

В том, что городская промышленность повсюду в Европе более вы­годна, чем сельскохозяйственный труд, мы можем удостовериться, не входя в сложные вычисления, на следующем весьма простом и известном примере. В любой европейской стране на целую сотню людей, приобрет­ших большие состояния, хотя они начали с очень скромного дела в тор­говле или мануфактуре, т. е. в отраслях преимущественно городских, приходится лишь один человек, приобретший состояние в какой-нибудь отрасли сельского труда, сводящегося к добыванию сырья при помощи улучшения и обработки почвы. Промышленный труд, таким образом, должен лучше вознаграждаться, заработная плата и прибыль с капитала должны быть больше в городе, чем в деревне. Но капитал и труд, естест­венно, ищут самого выгодного приложения. Поэтому они по мере воз­можности притекают в город и покидают деревню.

Жители города, будучи собраны в одном месте, легко могут сговари­ваться между собою и вступать в соглашения. Ввиду этого даже самые незначительные городские ремесла объединялись почти везде в цехи; и даже там, где объединения не было, среди них обыкновенно преобла­дают корпоративный дух, вражда к чужеземцам и посторонним, не­желание держать учеников или сообщать секреты своего ремесла; часто добровольными организациями и соглашениями они предупреждают ту свободную конкуренцию, которую они не могут воспретить изданием соот­ветствующих постановлений. Ремесла, в которых занято очень немного людей, наиболее легко достигают таких соглашений. Полдюжины чесаль­щиков шерсти нужны для того, чтобы дать материал для работы тысяче прядильщиков и ткачей. Сговорившись не брать учеников, они могут не только обеспечить себе обилие работы, но и поставить эту отрасль промышленности в своего рода рабскую зависимость от себя и повысить цену своего т*руда намного выше того уровня, который соответствует ха­рактеру их работы.

Сельские жители, рассеянные на больших пространствах друг от друга, не легко могут сговариваться между собою. И они не только ни­когда не объединялись в цехи, но среди них даже никогда не преобладал цеховой дух. Никогда не признавалось необходимым установить учениче­ство для допущения к занятию сельским хозяйством — главному занятию деревни. Но если не считать изящные искусства и либеральные профес­сии, не существует, пожалуй, занятия, которое требовало бы столь разно­образных знаний и такого обширного опыта. Бесчисленные книги, напи­санные на всех языках об этой отрасли труда, могут свидетельствовать нам, что среди самых мудрых и ученых наций на сельское хозяйство никогда •не смотрели как на легкодоступное занятие. И тщетно мы стара­лись бы почерпнуть из всех этих томов знакомство со всеми разнообраз­ными и сложными сторонами этого хозяйства, которые известны даже рядовому фермеру, как бы презрительно ни говорили иногда о нем неко­торые высокомерные авторы. Напротив, вряд ли существует такое механи­ческое ремесло, все операции которого нельзя было бы подробно и вполне ясно изложить в брошюрке в несколько страничек, насколько это воз­можно сделать при помощи слов, поясняемых чертежами. В самом деле, в Истории искусств и ремесел, ныне издаваемой Французской Академией наук, многие из них так именно и объясняются. Кроме того, руководство операциями, которые должны меняться в зависимости от каждой пере­мены погоды, а также и от других случайных обстоятельств, требует го­раздо большей сообразительности, чем в том случае, когда операции всегда одни и те же или почти одни и те же.

Не только ремесло фермера, общее управление сельским хозяйством, но и многие низшие отрасли сельского труда требуют гораздо больше искусства и опыта, чем большинство механических ремесел. Человек, ко­торый работает иад медью или железом, работает инструментами и с ма­териалом, характер которых неизменен или почти неизменен. Между тем работник, который пашет землю при помощи запряжки лошадей или бы­ков, работает с инструментами и орудиями, здоровье, сила и настроение которых весьма неодинаковы в различных случаях. Качество материала, с которым он работает, тоже не менее изменчиво, чем его орудия и инстру­менты, обращение с тем и другим требует от него большой сообразитель­ности и внимания. И простой пахарь, хотя обычно его считают образцом глупости и невежества, в большинстве случаев обладает такой рассуди­тельностью и вниманием. Правда, он менее общителен, чем механические рабочие, живущие в городе. Его голос и язык более грубы, их труднее понять тем, кто не привык к ним. Но его умственные способности, по­скольку он привык наблюдать большее разнообразие предметов, обыкно­венно гораздо выше тех, все внимание которых с утра до ночи обычно направлено на выполнение одной или двух весьма простых операций. Насколько в действительности низшие слои народа в деревне превосхо­дят в умственном отношении городское простонародье, хорошо известно всякому, кого дела или любознательность побуждали часто беседовать с теми и другими. Ввиду этого в Китае и Индостане, как утверждают, положение сельских рабочих и их заработная плата выше положения и заработной платы большей части ремесленников и мануфактурных ра­бочих. Так было бы, вероятно, повсеместно, если бы этому не препятство­вали цеховые законы и цеховой дух.

Преобладание городской промышленности над сельской во всех стра­нах Европы объясняется не исключительно существованием цехов и цехо­вых законов. Оно поддерживается многими другими постановлениями властей. Высокие пошлины на ввозимые из-за границы мануфактурные товары и на все вообще товары, ввозимые иностранными купцами, ведут к тому же. Цеховые законы позволяют жителям города повышать цены на товары, не опасаясь свободной конкуренции их собственных соотече­ственников. Указанные пошлины обеспечивают их равным образом и от конкуренции иностранцев. Повышение цен, обусловленное этими двумя причинами, в конце концов оплачивается землевладельцами, фермерами и сельскими рабочими, которые редко оказывали сопротивление введению таких монополий. Они обыкновенно не склонны и не способны вступать в такие соглашения; а вопли и софистические доводы купцов и фабри­кантов легко убеждают их в том, что частный интерес одной части, и при­том незначительной части общества, тождествен с общим интересом целого.

В Великобритании преобладание городской промышленности над сельской раньше, по-видимому, было гораздо значительнее, чем в настоя­щее время. Заработная плата в деревне уже более приближается к зара­ботной плате промышленного труда, а прибыль на капитал в сельском хозяйстве не так отстает от прибыли на торговый и промышленный капи­тал, как это было, по-видимому, в минувшем столетии или в начале на­стоящего. Эту перемену следует считать необходимым, хотя и запоздав­шим последствием тех чрезвычайных преимуществ и покровительства, ко­торыми пользовалась городская промышленность. Накопленный в городах капитал в конце концов становится столь значительным, что уже нет воз­можности прилагать его к делу с прежнею прибылью в тех отраслях про­мышленности, которые обычны в городах. Эти отрасли промышленности, как и всякие другие, имеют свои пределы; возрастание капитала, имея своим следствием усиление конкуренции, необходимо ведет к уменьшению прибыли. А понижение прибыли в городе ведет к отливу капитала в де­ревню, который, создавая новый спрос на сельский труд, необходимо ве­дет к повышению заработной платы. Капитал, если можно так выразиться, растекается затем по всему лицу страны и, будучи вложен в сельское хозяйство, отчасти возвращается в деревню, за счет которой в значитель­ной мере был первоначально накоплен в городе. В дальнейшем я попы­таюсь показать, Что повсюду в Европе крупнейшие улучшения в сель­ском хозяйстве и подъем его были обусловлены таким приливом капи­тала, первоначально накопленного в городах. Одновременно с тем я попытаюсь доказать, что, хотя некоторые страны таким путем достигли значительной степени богатства, такое развитие, однако, само по себе по необходимости совершается медленно, ненадежно, подвержено перерывам в силу бесчисленных случайностей и во всех отношениях противно есте­ственному порядку и разуму. В третьей и четвертой книгах этого исследо­вания я попытаюсь по возможности полно и отчетливо выяснить те ин­тересы, предрассудки, законы и обычаи, которые дали повод к такому порядку вещей.

Представители одного и того же вида торговли или ремесла редко" собираются вместе даже для развлечений и веселья без того, чтобы их разговор не кончился заговором против публики или каким-либо согла­шением о повышении цен. Действительно, невозможно воспретить такие собрания изданием закона, который можно было бы проводить в жизнь или который был бы совместим со свободой и справедливостью. Хотя закон не может препятствовать представителям какой-либо отрасли тор­говли или ремесла собираться по временам вместе, он во всяком случае не должен ничего делать для облегчения таких собраний и еще меньше для того, чтобы делать их необходимыми.

Постановление, которое обязывает всех лиц, занимающихся в данном городе определенной отраслью торговли или ремесла, вносить свои имена и адреса в публичный регистр, облегчает такие собрания. Оно сближает лиц, которые без этого, может быть, никогда не узнали бы друг друга, и каждому из них указывает, где найти своих робратьев по профессии.

Постановление, дающее лицам, занимающимся определенным видом торговли или ремесла, право облагать себя'для обеспечения своих бедных и больных членов, вдов и сирот, делает такие собрания необходимыми.

Корпорация или цех не только делает такие собрания необходимыми, но и делает постановление большинства обязательным для всей корпора­ции. В свободной торговле или свободном ремесле действительное согла­шение может быть установлено только при согласии всех членов, и оно может иметь силу до тех пор, пока все члены останутся при этом же мне­нии. Большинство же корпорации или цеха может издать обязательное постановление с соответствующими карами за его нарушение, причем это постановление ограничивает конкуренцию более действительно и на более продолжительное время, чем любое добровольное соглашение.

Мнение о необходимости цехов для лучшего управления торговлей или ремеслом лишено всякого основания. Действительная дисциплина на­лагается на работника не его цехом, а его потребителями и заказчиками. Не что иное, как боязнь потерять их заказы или лишиться работы, удерживает его от обманов и ограничивает небрежность. Цех, обла­дающий исключительными правами, необходимо ослабляет силу этой дис­циплины. При наличии цехов в производстве занята определенная группа работников, независимо от того, работают ли они хорошо или плохо. Именно по этой причине во многих крупных городах с цеховым устрой­ством нельзя найти сносных работников даже в самых необходимых ре­меслах. Если вы хотите, чтобы ваш заказ был сносно выполнен, вы должны его отдать куда-нибудь в пригород, где работники, не имея исключитель­ных привилегий, зависят только от своей репутации, и потом вы должны каким-нибудь способом припести в город контрабандой свой заказ.

Таким-то образом господствующая в Европе политика вмешательства, ограничивая в некоторых профессиях конкуренцию меньшим числом лю­дей, чем были бы склонны заняться ими, создает весьма важное неравен­ство в общей сумме выгод и невыгод различных приложений труда и ка­питала.

П. Господствующая в Европе политика вмешательства, усиливая в некоторых профессиях конкуренцию сравнительно с тем размером, кото­рый она имела бы при естественных условиях, создает другое неравенство противоположного свойства в общей сумме выгод и невыгод различных приложений труда и капитала.

Например, признавалось весьма важным, чтобы к определенным про­фессиям подготовлялось достаточное число молодых людей, и с этой целью государство, а иногда и частные благотворители учреждали специальные пенсии, пособия на учение, стипендии и т. п., которые и привлекали к этим занятиям гораздо больше людей, чем это имело бы место при отсут­ствии таких мер. Во всех христианских государствах, как мне кажется, подготовка большей части духовенства оплачивается именно таким обра­зом. Весьма немногие лица из духовенства воспитываются на свой собст­венный счет. Благодаря этому продолжительная, трудная и дорогостоя­щая подготовка тех, кто обучается на собственные средства, не всегда обеспечивает им надлежащее вознаграждение, ибо церковь переполнена людьми, которые, чтобы получить какое-нибудь место, готовы согласиться на гораздо меньшее вознаграждение, чем то, на которое им давало бы право их образование; таким образом, конкуренция бедняков лишает воз­награждения лиц состоятельных. Несомненно, не подобает сравнивать приходского священника и капеллана с подмастерьем в каком-нибудь ре­месле. Но жалованье их можно с полным правом считать имеющим тот же характер, что и заработная плата подмастерья. Все они одинаково получают плату за свой труд согласно договору, установленному по согла­шению с лицами, от которых они зависят. До самой середины XIV столе­тия пять серебряных марок, содержащих приблизительно столько же сере­бра, сколько десять фунтов нынешней монеты, составляли в Англии обыч­ную плату приходского священника или его заместителя, как это мы на­ходим в постановлениях различных национальных конвентов. В эту же эпоху плата в 4 п. в день, содержащих такое же количество серебра, как 1 шилл. современной монеты, была установлена за работу мастера-камен­щика и 3 п. в день, т. е. 9 п. на нынешние деньги, за работу каменщика­подмастерьяТаким образом, заработная плата этих работников при условии, если они имели работу круглый год, была много выше вознагра­ждения приходского священника. Если же мастер-каменщик не имел ра­боты в течение трети года, его заработная плата равнялась вознагражде­нию священника. Законом, изданным в 12-й год правления королевы Анны (в главе 12-й), объявлялось, что, «поскольку ввиду отсутствия достаточ­ного содержания и вознаграждения священников приходы во многих ме­стах остаются без последних, епископ уполномочивается устанавливать за своей подписью и печатью достаточную стипендию или жалованье не свыше 50 и не менее 20 ф. в год». Плата в 40 ф. в год признается в на­стоящее время весьма хорошим вознаграждением для приходского свя­щенника, и, несмотря на упомянутый акт парламента, существует немало приходов с вознаграждением ниже 20 ф. в год. В Лондоне встречаются сапожники, зарабатывающие 40 ф. в год, и там вряд ли можно найти трудолюбивого рабочего какой-либо профессии, не зарабатывающего более 20 ф. в год. Последняя сумма в самом деле не превышает того, что часто зарабатывает простой чернорабочий во многих сельских приходах. Во всех случаях, когда закон пытался регулировать заработную плату рабочих, он делал это скорее с целью понизить, а не повысить ее. Но закон не­однократно пытался повысить оплату приходских священников и обя­зать в интересах достоинства церкви приходских ректоров обеспечить им несколько больше, чем то скудное содержание, па которое они сами могли бы согласиться. И в обоих случаях закон, по-видимому, одинаково не достигал цели: не мог ни повысить вознаграждения приходских свя­щенников, ни понизить заработную плату рабочих в той степени, в какой имел это в виду; это имело место потому, что оп не был в состоянии по­мешать первым соглашаться на вознаграждение меньше установленного размера ввиду их нужды и большой конкуренции между ними^ а послед­ним получать выше установленного размера ввиду конкуренции между теми, кто рассчитывал извлечь прибыль или удовольствие от найма этих рабочих.

Высокие оклады и иные почетные отличия поддерживают достоинство церкви, несмотря на бедственное положение некоторых ее низших чинов. Последпие получают некоторую компенсацию за скудость своего денеж­ного вознаграждения в виде уважения, которым пользуется их профессия. В Англии и во всех католических странах выгоды, предоставляемые ду­ховным званием, в действительности гораздо значительнее, чем это было бы необходимо. Пример шотландской, женевской и некоторых дру­гих протестантских церквей свидетельствует, что пользующаяся таким почетом профессия, подготовку к которой так легко получить, и при пер­спективе гораздо более скромного вознаграждения привлекала бы к при­нятию священнического сана достаточное количество образованных, при­личных и почтенных людей.