Корбарский монастырь встреча с о. Дидоном

Альпы величественнее гор Корсики. Вечно белоснежные альпийские вершины, почти непреодолимые проходы, страшные пропасти, где с грохотом несутся потоки, которые только слышишь, но не видишь, — все это создает какую-то страну ужаса и крутизны.

Горы Корсики не столь высоки и совершенно иные по своему характеру.

Они более обыкновенны, более доступны. Им даже в самых диких частях несвойствен тот облик зловещего уныния, который повсеместно присущ Альпам. А кроме того, они постоянно залиты сверкающим солнцем. Свет струится, подобно воде, по их склонам, то голым, выгибающим к небу свои гранитные хребты, то заросшим громадными деревьями, издали похожими на мох.

Даже под сенью каштановых лесов стрелы яркого света пронизывают листву, обжигают кожу, и тень становится чем-то теплым и всегда веселым.

В Корбарский монастырь можно добраться из Аяччо двумя путями: один идет через горы, другой — по берегу моря.

Первый беспрестанно извивается по склону, посреди непроходимых зарослей вечнозеленого кустарника. Он идет то вдоль пропастей, в которые, впрочем, никто не сваливается, то над реками, почти пересохшими в это время года, то пересекает деревушки из пяти домиков, прилепившихся, как птичьи гнезда, к выступам утеса, то проходит мимо небольших источников, где утоляют жажду усталые путники, или мимо многочисленных крестов, которые возвещают, что на этом самом месте окончил свою жизнь и покоится на краю дороги какой-нибудь бедняга, сраженный в большинстве случаев пулей.

Надумав отправиться в Корбара для свидания с о. Дидоном, я избрал путь через горы. На этом пути нет ни гостиниц, ни постоялых дворов, ни даже кафе, где можно было бы в крайнем случае переночевать. Но любой дом корсиканцев всегда открыт для пришельца, стоит лишь, как в старину, попросить о приюте.

Достигнув очаровательной деревушки Летии, откуда открывается великолепный вид на горы и долины, я не мог уже следовать далее: меня то и дело удерживали настойчивые просьбы семейств Паоли и Арриги, которые чуть ли не ежедневно устраивали охоту или экскурсии, с тем чтобы я погостил у них подольше.

После того как я пересек бесконечные леса Айтона и Вальдониелло, долину Ниоло — это после горы Сен-Мишель одно из красивейших мест, когда-либо мной виденных, — часть Балани, страны оливковых рощ, я вновь вышел к морю, близ Корбары.

Пейзаж, открывшийся передо мной, был величествен и меланхоличен. В форме полукруга раскинулся громадный пляж, слева замкнутый маленьким, почти брошенным жителями портом (лихорадка постепенно уносит здесь все население долин), а справа заканчивающийся деревней Корбара, что высится амфитеатром на мысе.

Дорога к монастырю пролегает посредине склона и проходит у подножия горы, на которой раскинулась группа домиков, как бы брошенных в синеву неба — и в такую высь, что с грустью думаешь о том, какой одышкой должны страдать жители, принужденные подниматься в свои жилища. Это деревушка Санто-Антонио. Направо от дороги видна маленькая церковь XIII века, в строго выдержанном стиле, что является редкостью в этой стране, лишенной исторических памятников и национального искусства. Это здание, как я узнал, воздвигнуто пизанцами. На некотором расстоянии, в складке горы, у подножия горной вершины, похожей на сахарную голову, находится большое серовато-белое строение; оно господствует над склонившимися перед ним деревнями и возвышается над горизонтом, долиной и морем. Это монастырь доминиканцев.

Меня встречает монах-итальянец. Он не понимает меня и тщетно что-то говорит. Я вынимаю свою визитную карточку, где заранее надписал: «К преподобному отцу Дидону», — и отдаю ему. Он уходит, предварительно указав мне на одну из дверей дома. Это приемная. Я жду.

Впервые с о. Дидоном я встретился у Гюстава Флобера.

Я провел весь день в обществе бессмертного писателя. Перед обедом у него же мы около семи часов зашли вместе в гостиную его племянницы. Какой-то священник в белой сутане, с умным лицом, с большими карими глазами, по временам сверкавшими пламенем, с размеренными жестами, с голосом кротким, но звучным, вел разговор, сидя на канапе. Я узнал его фамилию лишь после того, как нас представили друг другу. Вспоминаю, что он пробыл еще некоторое время, беседуя совершенно непринужденно на самые светские темы. Обнаружилось, что он не хуже нас знает Париж, страстно восхищается Бальзаком и отлично знаком с творчеством Золя, Западня которого наделала тогда столько шума.

С тех пор я несколько раз видел этого излюбленного оратора светских модниц и всегда находил, что это очень любезный, широко образованный человек и вместе с тем, несмотря на свои ораторские успехи, человек необыкновенно простой в обращении.

Я продолжал еще думать о нашей последней встрече в Париже на следующий день после одной из самых замечательных его проповедей, как вдруг шум шагов заставил меня повернуть голову. В амбразуре двери стоял о. Дидон.

Мне показалось, что он почти не изменился, может быть, только немного пополнел от спокойной жизни в монастыре; все тот же светоносный взор апостола и вдохновителя «обращений», нужный оратору не менее жеста, все та же спокойнейшая улыбка, от которой чуть-чуть стягиваются щеки около рта, широко открывающегося при каждом произносимом слове. Мое посещение не оказалось для него неожиданностью: он был предупрежден о моем визите своим другом, генеральным советником г-ном Нобили-Савелли, вернувшимся из Аяччо.

Затем мы заговорили о Париже, и взаимная любовь к этому удивительному городу долгое время поддерживала наш разговор. Он задавал мне вопросы, спрашивал о новостях, интересовался всем, охваченный воспоминаниями, как человек, которым вновь овладела плохо вылеченная лихорадка.

В свою очередь, я расспрашивал его о нем самом. Он поднялся и, взбираясь по горе, возвышающейся над монастырем, рассказал мне о своей жизни.

— Когда я вступил сюда, — сказал он, — у меня создалось впечатление, что я умер, ибо не равноценен ли смерти внезапный отказ от всего, что наполняло ваше существование? Позднее я понял, что ум человеческий очень жизнеспособен и наделен свойством приспособления, и вот мало-помалу я привык к месту, к обстановке, к новой жизни и не испытываю больше желания уехать отсюда, особенно теперь, когда я начал ряд работ, рассчитанных на продолжительное время.

Он остановился, окидывая взором необъятный горизонт, синее и сверкающее под солнцем Средиземное море и высокую остроконечную гору направо, на вершине которой высился большой черный крест.

— Я горец, — сказал он, — и эта дикая страна не внушает мне страха. К тому же я беспрерывно работаю, и пятнадцать — шестнадцать часов ежедневного труда не кажутся мне долгими.

Он зашагал снова, а так как я продолжал расспрашивать его, он, улыбаясь, согласился, что в Париже, в атмосфере интенсивного умственного напряжения и ожесточенного соревнования, побуждающего к деятельности, работается лучше, чем где-либо.

— Не испытываете ли вы по временам, — спросил я, — страстного желания вернуться в Париж?

— Нет, — ответил он, — я ведь живу только своими идеями и верой. Я не принимаю во внимание свою особу: я ведь только рычаг. Я наделен пламенной верой, и мое единственное желание — сообщить эту веру другим, влить ее в них.

Но я заговорил с ним об епископской кафедре, которую, по сообщениям некоторых газет, ему предлагали, и он добродушно рассмеялся.

— Эта новость — дурачество, — сказал он. — Не тогда, когда я здесь, стали бы мне предлагать эту кафедру.

И затем, уже серьезным тоном, добавил:

— К тому же я ведь только апостол и не променяю кафедру святого Павла на самый великий епископат.

Мне хотелось выяснить, долгое ли время он намерен оставаться в этом уединении; он ответил, что не знает, что он равнодушен к будущему, так как целиком поглощен верой и работой над своими сочинениями; отсюда он видит мир на расстоянии и, находясь на высоте, судит о нем, руководясь пламенной любовью к истине и яростной ненавистью ко всяческому лицемерию.

Затем он добавил:

— Я уеду отсюда, несомненно, гораздо раньше, чем мы оба об этом думаем, так как через несколько дней нас отсюда изгонят.

Таким именно образом я и узнал о падении министерства Фрейсине.

Наступал вечер; побагровевшее солнце опускалось в море, ставшее темно-синим. Вся долина направо заполнилась тенью от горы и звонким стрекотанием кузнечиков. Отец Дидон на мгновение поднял глаза к высокой горе, увенчанной крестом.

— Не хотите ли подняться со мной наверх? — сказал он.

Я отказался, так как спешил попасть в Кальви, но не мог удержаться от вопроса:

— Неужели вы туда добираетесь?

Он ответил:

— Я часто хожу туда с наступлением вечера и остаюсь там до самой ночи. Я созерцаю море, почти ни о чем не думаю и лишь восхищаюсь им — и не столько умом, сколько сердцем.

Помолчав секунду, он добавил:

— Оттуда сверху я вижу берега Франции.

Я расстался с ним после того, как он пригласил меня посетить его келью, безукоризненно белую и очень просторную, с окном, выходящим на море. Стол был покрыт листами бумаги, исписанными убористым почерком.

Спустя много времени, когда я уже сошел в долину и достиг дороги, извивающейся вдоль морского берега, я обернулся, чтобы бросить последний взгляд на монастырь. Подняв взор выше, к вершине горы, уходившей ввысь, я заметил у подножия креста, ставшего почти незаметным, неподвижную белую точку на голубом фоне неба; это был о. Дидон в своей длинной сутане, смотревший на море и на берега Франции.

И внезапно меня охватила тоска при мысли об этом искреннем и прямом человеке, пылком в своих верованиях, откровенном и нелицемерном, страстно защищающем свое дело, потому что он считает его правым и надеется на церковь, удалившую его на эту гору, чтобы он не принимал участия в окружающем ханжестве.

Преподобный отец! Если я достигну старческого возраста и надумаю стать отшельником, в чем очень сомневаюсь, то непременно приду молиться на вашу гору.

Но о. Дидон был не единственным монахом, которого я встретил в этом путешествии, когда с наступлением ночи я пересекал горные отроги Пианы.

Я замер, как вкопанный, перед этими удивительными скалами из розового гранита, в четыреста метров высоты: странные, исковерканные, изогнутые, изъеденные временем, кровавые в меркнущем свете сумерек, они были разнообразнейших форм и напоминали фантастические существа из сказочного мира, окаменевшие по чьей-то сверхъестественной воле...

Постепенно я стал различать: вот два монаха, стоящие во весь свой гигантский рост, вот сидит епископ с митрой на голове и с посохом в руке, вот на краю дороги чудовищная фигура льва, приготовившегося к прыжку, вот женщина кормит своего ребенка и вот наконец громадная, рогатая, гримасничающая голова дьявола, сторожащего все это скопище великанов, замкнутых в каменные тела.

После долины Ниоло, захватывающее и бесплодное одиночество которой оценят, несомненно, только избранные натуры, Пианские скалы — одно из чудес Корсики, можно даже сказать — одно из чудес мира. Но кто о них знает? Сюда не доходит ни один экипаж, и на этом побережье, диком еще до сих пор, нет никакого обслуживания, хотя путь сюда, по-моему, гораздо красивее, чем к прославленной «Корниш».