Разговор о боге как социологическая задача

Мы считаем разговор о Боге в мирском граде в некоторой степени социологической задачей на том основании, что все слова, включая слово «Бог», возникают в конкретных социокультурных условиях. Ни один язык не явился в готовом виде. Когда слова утрачивают прежний смысл и ясность, за этим яв­лением всегда обнаруживается какое-то социальное изменение или культурный сдвиг. Подобная двусмысленность, как правило, возникает в силу одной из двух причин: в результате исторических перемен или вследствие социальной дифференциации.

Двусмысленность как следствие исторических перемен подразумевает, что одно и то же слово имеет разные значения и коннотации на разных стадиях развития данного языка. Так, английское слово let («разрешать», «позволять») со времен Шекспира изменило свой смысл на противоположный. Когда Гамлет, бросаясь за призраком отца, кричит: «Сам станет тенью, кто меня удержит (lets)¹»*, — он хочет сказать, что убьет всякого, кто попытается его остановить. Двусмысленность как следствие социальной дифференциации означает, что в сложно структурированном обществе одно и то же слово имеет разные смыслы в разных социальных контекстах. Оно может означать разные вещи даже для одного человека в зависимости от того, где оно употребляется. Возьмем слово «операция». Для хирурга, генерала и бизнесмена оно имеет совершенно разный смысл. Часто двусмысленность как следствие исторических перемен соединяется с двусмысленностью, порожденной социальной дифференциацией, что окончательно запутывает дело. Так, социальные группы, сохраняющие особые связи с некоторыми более ранними стадиями исторического развития, сохраняют и особый способ

* Шекспир У. Гамлет. Избранные переводы. М, 1985, с 353

232

выражаться, который прочие носители этой культуры воспринимают как жаргон. В жаргонном употреблении слова обычно имеют не тот смысл, который им придает большинство носителей культуры. Приливы и отливы, приносящие и уносящие значения слов, приходят на волне социальных конфликтов и перемен. О распределении влияния в обществе разных групп часто можно судить на основании того, какое из значений данною слова преобладает.

Социальные перемены меняют и значение слов. Французский лингвист Антуан Мейе писал, что «главный принцип изменения значения обусловлен наличием разных социальных групп в той среде, где говорят на данном языке, т.е. существованием социальной структуры»⁴. Имея это в виду, обратимся к истории английского слова «Бог» (God) и попытаемся понять, почему сегодня оно стало практически бесполезным.

Историки языка отмечают, что слово God в германской языковой группе имеет дохристианское происхождение. В христианскую эпоху этим словом переводили столь разнообразные понятия, как theos греческой философии, Deus западной метафизики и Yahweh Еврейской Библии. Такое употребление слова God (и его предшественников в древне- и среднеанглийском) было возможно потому, что разные культурные традиции, представлен­ные другими терминами, в значительной степени объединялись в рамках общества, где исторические перемены не разрушали целостность культуры. По существу, слово God и его эквиваленты в современных языках послужили языковой и смысловой связкой, соединившей эти три традиции в культурном синтезе, называемом «христианская цивилизация».

Но в том-то и беда. Хотя теологи редко обращают на это внимание, упомянутый социокультурный синтез переживает сейчас распад. «Христианский мир» (или «цивилизация») исчезает. Мы замечаем, что разные значения слова God, прежде столь удобно слитые воедино, стали разделяться. Исторические изменения в сочетании с социальной дифференциацией превратили это слово в самое двусмысленное понятие английского языка. Теологи любят говорить, что это слово «пустое». Однако его пустота свидетельствует о гораздо более опасном явлении — о двусмысленности. Неверно думать, будто слово «Бог» никто больше не употребляет. Его произносят постоянно: сквернословящие матросы, пылкие проповедники, упрямые философы, стремящиеся доказать, что Бога нет или что само это слово бессмысленно. Социальная предпосылка роковой двусмысленности слова — уход в прошлое «христианской цивилизации» и возникновение в высшей степени дифференцированной секулярной цивилизации.

Хельмут Гольвицер обсуждает поразительную двусмысленность этого понятия в своей книге о проблеме существования

233

Бога для современной теологии. Он показывает, что, во-первых, мы пользуемся этим словом для обозначения определенной категории существ, когда говорим, например, о «греках и их богах». Во-вторых, тем же словом мы обозначаем Высшее существо метафизики. В третьих, точно так же мы именуем Того, Кто открывает Себя в библейском откровении⁵.

Хотя эти значения всегда сочетались, все же можно сказать, что первые два в какой-то мере соответствуют периодам, которые мы назвали эпохами племени и городской общины. Человек племени воспринимал Бога как одного из «богов». Ветхий Завет, воспринявший элементы племенного мышления, ни в коем случае нельзя считать «монотеистическим» Ягве — правитель богов. Точно так же в период городской общины, т.е. в эпоху великого перехода от магии через метафизику к науке, человек воспринимал Бога как одну из частей общей структуры, включающей как Бога, так и человека. Для городского секулярного человека значения слова, характерные для предшествующих эпох, утратили смысл, и ему остается лишь третье значение, но и оно не слишком понятно, потому что два других все еще в обращении и замутняют понятийную ясность. Это не значит, что люди периода племени или городской общины не встреча­лись с «истинным Богом» Библии. Но это значит, что, когда они с Ним встречались, встреча происходила в системе мировоззрений, образов и смыслов соответствующих эпох. Именно по этой причине, если городскому секулярному человеку суждено узнать Бога Библии, то необходимо тщательно провести границу между Ним и теми выработанными культурой путями познания, по которым к Нему приходил досекулярный человек.

Три названные Гольвицером значения слова «Бог» соответствуют не только историческим эпохам. Они соответствуют также и представлениям отдельных социальных групп внутри современной культуры, которым все еще свойственны модели восприятия, характерные для племени и городской общины. Значение, типичное для племенной культуры, сохраняется в брани, фольклоре и пословицах. Оно сохраняется и там, где божество считается покровителем одной определенной группы. Метафизическое божество по-прежнему живет в тех сферах, где еще держатся остатки классических онтологии, устоявшие перед натиском секуляризации. Парадоксальным образом Бог продолжает жить среди философов, занятых отрицанием Его бытия. Складывается впечатление, что они, по крайней мере, знают, чье именно бытие отрицают.

Какое место во всем этом занимают теологи и проповедники? С социологической точки зрения они стали жертвами и исторических перемен, и социальной дифференциации. Большинство людей относятся к ним как к антиквариату и, возможно, интересуются ими в том же смысле, что и мебелью в

234

стиле Людовика XVIII. Церковнослужители вызывают у человека приятное чувство исторической преемственности, особенно когда они наряжаются для службы или церемонии и важно шествуют в своем нарядном церковном облачении, — что-то вроде солдат-ветеранов в форме давно забытой войны. Или же к духовенству относятся как к носителю особых групповых знаний. Поэтому в культуре, которая предписывает человеку педантичную терпимость к верованиям других (какими бы странными эти верования ни казались), церковнослужителям оказывают большое почтение. Но за эту двойную роль — олицетворение прошлого и охрана субкультурного этоса, — которую духовенство играет с большим удовольствием, приходится расплачиваться, когда речь заходит о Боге. То, как слово «Бог» воспри­нимается в устах церковнослужителей, определено ролью, которую они столь охотно играют в обществе. Оно воспринимается — часто с почтением и уважением — как центральное понятие христианского благочестия (т.е. нечто, целиком относящееся к прошлому) или как тотем одной из племенных субкультур (т.е. нечто, не имеющее к нам отношения). У духовенства есть лишь один способ изменить восприятие произносимого им слова: оно должно отказаться от роли хранителя древностей или шамана, которую навязывает ему общество. Однако сделать это трудно, так как именно за эту роль ему и платят.

Соотношение между смыслом слова, который приписывает ему слушатель, и социальной функцией говорящего можно проиллюстрировать притчей, использованной Кьеркегором. Случилось, что бродячий цирк, едва расположившийся на окраине одного датского городка, загорелся. Управляющий обратился за помощью к уже одетым для представления актерам и послал клоуна созвать горожан тушить пожар, который не только грозил уничтожить цирк, но легко мог перекинуться на соседние сухие поля и охватить сам городок. Раскрашенный клоун сломя голову кинулся на главную площадь, умоляя людей идти к цирку помочь тушить пожар. Жители смеялись и аплодировали этому новому трюку, с помощью которого их пытались заманить в цирк. Клоун молил и плакал. Он твердил, что это не представление, что городу действительно грозит смертельная опасность. Но чем больше он просил, тем больше люди покатывались со смеху... пока огонь не достиг города. Не успели жители оглянуться, как их дома были уничтожены.

С социологической точки зрения проблема разговора о Боге заключается в том, что люди, пытающиеся это делать, в силу своей социальной функции автоматически оказываются в таком контексте восприятия, где их слова можно спокойно оставлять без внимания. Конечно, еще существуют люди, которые понимают, что имеют в виду теологи, когда произносят слово «Бог» и другие религиозные термины. В число этих людей входят не

235

только «религиозники», но также и те люди, чьи занятия или семейные традиции дают им «пропуск» (а то и членский билет), позволяющий войти в тот мир смыслов, где живут теологи и проповедники. Таких людей часто можно встретить в церковных организациях мирян. Сюда же относятся специалисты по гуманитарным наукам. Они входят в группу, сохраняющую часть культурного наследия христианской цивилизации. Хотя эти люди выполняют совершенно необходимые функции в современном мире, все же многие из них явно сохраняют «стиль» предыдущей исторической эпохи. Они лелеют обычаи, ритуалы и нравы, очевидным образом доставшиеся нам от того периода западной истории, когда еще имел смысл метафизический дискурс. Однако место этой гуманитарной субкультуры не слишком велико ни в самом университетском мире, ни в обществе в целом. Для нашей темы она важна потому, что составляет Sitz im Leben* университетского теолога. Она формирует тот контекст, в котором он воспринимает реальность. Это в большой мере помогает нам понять, почему университетские теологи часто не замечают вопросов, возникающих в связи с уходом в прошлое метафизической эпохи. Профессиональные теологи общаются с церковнослужителями и учеными-гуманитариями, их жизнь во многом определяется спецификой их академической деятельности, служебными и профессиональными обязанностями, что ослабляет их контакт с формирующейся технической и политической эпохой. Им не кажется важным научиться говорить о Боге, не прибегая к языку метафизики.

И однако это серьезная задача. К.А. ван Пёрсен пишет: «Слово „Бог" больше не может обозначать метафизическую реальность. Его больше нельзя использовать для заполнения пробелов в нашем знании... Христианству грозит опасность стать религией сверхъестественного, если оно останется в рамках... метафизического и субстанциального мышления... Оно становится просто метафизическим бегством от действительности... Библейская Весть коренным образом отличается от учения о Высшем существе»⁶.

Если ван Пёрсен прав, то ответ на вопрос Бонхёффера состоит в том, чтобы снять клоунский костюм, изменить социальный контекст, в котором происходит «разговор о Боге», и отказаться выполнять социальные функции, превращающие в пустую банальность все, что произносит говорящий о Боге. Раз ме­тафизический разговор о Боге стал двусмысленным в силу, как исторических перемен, так и социальной дифференциации, значит, от него не удастся отказаться, пока не будет признан разрыв с христианской цивилизацией и сохранится религиозное гетто.

* Место в жизни

236