Эмансипация труда от религии

Секуляризация подразумевает эмансипацию человека сначала от контроля религии, а затем и метафизики. Мы уже показали на примере некоторых обществ и институтов, что на разных ступенях социального развития это происходит с разной скоростью. В западном мире человеческий труд представляет собой поразительный пример того, как еще долго после секуляризации реальных функций какой-либо деятельности мы упорно продолжаем приписывать ей старый религиозный смысл. Это видно из того, что мы отождествляем труд с работой, за которую получаем деньги, т.е. с рабочим местом, создаваемым рынком. Даже в культуре технополиса принято считать, что для формирования характера человеку необходимо иметь какую-то работу, наличие которой, в свою очередь, воспринимается как проявление религиозного благочестия. Поэтому, когда нам платят за работу, нас словно бы гладит по головке «невидимая рука» Адама Смита. А так как представление о такого рода невидимой руке заменяет для большинства людей то, чем для Кальвина было Божественное Провидение (от которого и происходит идея неви­димой руки у Адама Смита), то работа приобретает сакральный

178

смысл. Она связывает нравственность с экономикой и служит ключом к царству потребления. Это пропуск, дающий человеку право пользоваться товарами и услугами, которые создает общество.

Такова по крайней мере официальная идеология. Бывают и исключения. Они делаются для тех, кто унаследовал большой капитал или живет на доходы от ценных бумаг. Слепым и больным, тем, кто физически неспособен работать, обычно не дают умереть с голоду. Но в большинстве случаев необходимой связ­кой между производством и распределением бывает работа, и, тот, кто ее не имеет, в экономике не участвует. Эта система хорошо действует там, где рынок создает достаточное или почти достаточное количество рабочих мест для удовлетворения потребностей общества. Но она дает катастрофические сбои, если число имеющихся рабочих мест существенно меньше числа людей, которые должны быть включены в процесс производства и распределения. Вот почему сегодня в США мы наблюдаем кризис труда. Имеется большая потребность в приложении труда, но рабочих мест не хватает. Почему же мы не меняем экономическую систему таким образом, чтобы она соответствовала новой социальной реальности? Ведь в сущности система распределения работы достаточно произвольна. И далеко не во всех обществах работа играла столь важную роль.

Мы не пытаемся искать другие способы связать производство с потреблением по той причине, что работа все еще имеет для нас религиозный смысл. Мы можем производить достаточно для всех, и считаем (или делаем вид, будто считаем), что каждый человек имеет право на достойную долю в экономическом про­изводстве. Однако это наше убеждение остается в области те­ории, так как нам по-прежнему кажется, что преодолеть неле­пый дисбаланс между производством и распределением можно лишь в том случае, если рынок создает достаточное для всех число рабочих мест. Мы не в силах лишить работу этого пьеде­стала, потому что она сделалась для нас религией. Оставив племенные культы, но еще не достигнув стадии настоящей секулярное, мы превратили работу в объект поклонения. Святыни этой религии воздействуют на все, с чем она соприкасается, и возникающие здесь нервные реакции чрезвычайно затрудняют любые разумные перемены в сфере экономики. Макс Вебер опи­сал это еще в 1904 г. : «В настоящее время дух аскезы... ушел из мирской оболочки. ...И представление о „профессиональном долге" бродит по миру, как призрак прежних религиозных идей»⁵. И сегодня этот дух упорно бродит среди нас. Его еще не изгнали, и до тех пор пока это не произойдет, будут сохраняться эмоциональные барьеры, не позволяющие выработать принципиально новое понимание труда. Короче говоря, труд у нас еще до конца не секуляризован.

179

Тот факт, что мы отождествляем человеческий труд с рабочим местом, которое создается рынком, свидетельствует о том, что на подсознательном уровне наше отношение к труду еще не освободилось от религиозных или метафизических смыслов. Мы сохранили это отношение со времен буржуазной городской общины. Несоответствие между реальностью труда и отноше­нием к нему — наглядный пример неравномерности процесса секуляризации. В технополисе существуют технические и соци­альные условия для эмансипации труда. Из унылой поденщины он мог бы стать радостью. Но мы продолжаем цепляться за благочестивые представления минувшей эпохи. Однако в конце концов нам придется отказаться и от этого идола. Технополис требует от нас выработать новую концепцию труда. Почему?

Ответ на этот вопрос дает слово «кибернетизация». Это но­вое понятие указывает на два прежде независимых направления в развитии технологического общества. Первое — автоматиза­ция, т.е. полностью механизированное управление производст­венным процессом. Второе — кибернетика, наука об управлении и передаче информации в разных устройствах, прежде всего в ЭВМ, Кибернетизация — это автоматизация с помощью ЭВМ. В результате задача человека сводится к созданию программ для ЭВМ и поддержанию в порядке оборудования.

Кибернетизацию называют второй индустриальной револю­цией, и она настигла нас, когда мы еще не вполне овладели до­стижениями первой. Она должна оказать громадное влияние на наше общество. Во-первых, сократится число рабочих мест в сфере производства; во-вторых, оставшиеся рабочие места по­требуют от людей постоянного повышения профессиональной квалификации; а в-третьих, мы впервые сможем производить необходимое количество товаров и услуг, так что никто не должен будет жить в бедности и нужде. Генеральный секретарь ООН У. Тан так описывает революционный характер этой новой реальности: «Главная и потрясающая особенность современной развитой экономики заключается в том, что она может иметь (конечно, еще не прямо сейчас) такие ресурсы и в таком количестве, как она пожелает... Принятие решения больше не будет зависеть от ресурсов. Напротив, ресурсы будут создаваться в результате решения. В этом состоит фундаментальное революционное изменение — быть может, самое революционное из всех пережитых человечеством»⁶.

Из этого описания видно, что экономику, политические институты и системы ценностей объединяет то, что все они созданы человеком. Они результат человеческого деяния и потому могут быть изменены. Они не принадлежат какому-либо по­рядку сотворенного бытия, освященному авторитетом религии. Главное состоит в том, что мы можем произвести достаточно материальных благ для всех людей, но наша система связывания

180

индивида с распределением никуда не годится, и мы не в состоянии ее изменить, так как полубессознательно ей религиозно преданы. Работа — религия западного человека постплеменной эры. Мы все страстно привержены к неодолимым обычаям, по­рожденным тем, что Макс Вебер назвал «духом капитализма», и не в силах от этого духа избавиться. Но чтобы попробовать это сделать, надо понять, как такая ситуация возникла.

Религиозное освящение труда началось в средневековых монастырях. В отличие от восточных монашеских орденов бене­диктинцы предписывали труд в качестве духовного упражнения. Колокольный звон в их обителях призывал монахов не только к общей молитве, но и к общему труду. Реформаторы упразднили монастыри, но не уничтожили их дух. Они просто растворили его во всем обществе. По словам Вебера, с приходом Лютера: весь мир стал монастырем, а все люди — монахами. Теперь на­бат стал раздаваться не с монастырской колокольни, а с башни ратуши. Он призывал уже не монахов, а мирян к тяжелому монашескому труду, который сделался эрзацем сначала пуританского, а затем и светского благочестия. И по сей день некоторые люди называют своей «библией» необходимый им для работы справочник, а о самой работе говорят с религиозным трепетом.

Вебер считает, что в западном протестантском мире работа приобрела такую обязательность вследствие того, что были отменены все традиционные способы воздействия на Бога. Это умонастроение создавалось прежде всего Кальвиновым учением о предопределении. Согласно этому учению, Бог разделил всех людей на избранных и проклятых еще до Сотворения мира, так что теперь уже никакое действие ни малейшим образом не может это решение изменить. Описывая трагическое положение, в которое был таким образом поставлен человек, Вебер подтверждает многое из того, что было здесь сказано о роли библейской веры в десакрализации мира: «В решающей для человека Реформации жизненной проблеме — вечном блаженстве — он был обречен одиноко брести навстречу от века предначертанной ему судьбе. ...Это абсолютное устранение веры в спасение души с помощью Церкви и таинств... было той решающей идеей, которая отличала кальвинизм от католичества. В этом находит свое завершение тот великий историко-религиозный процесс расколдовывания мира, начало которого относится ко времени древнеиудейских пророков... Не существовало не только магических, но и вообще никаких средств обратить божественное милосердие на того, кто лишен его волею Бога»⁷. Не было никакой возможности умилостивить Бога. Поэтому вся та энергия, которую люди прежде расходовали на мольбы и жертвоприношения, теперь должна была быть направлена куда-то еще. Фрейд назвал бы это актом массовой сублимации: религиозный жар был направлен на энергичный труд в мире. Вместе с «невидимой ру-

181

кой свободного рынка этот труд создал условна для расцвета капитализма и для индустриальной революции. Косвенным образом он стал даже одним из источников возникновения социализма. Несмотря на все огромные различия, ранний капитализм и социализм обнаруживают наличие общего предка. Марксистская диалектика — та же невидимая рука, но в железной перчатке. И призрак религии все еще бродит среди нас. Стоит обратить внимание на прославление «труженика» в протестантской культуре и марксистской пропаганде. Когда через много лет историки станут описывать наше время, эти два движения, возможно, будут истолкованы как параллельные тенденции в более широком и общем историческом процессе, который отвле­кает внимание и энергию человека от Неба и направляет их на землю. Культура городской общины знаменовала переходную фазу в этом процессе, а капитализм отождествил труд с работой.

Кибернетизация не есть зло. Она может уничтожить рабочие места лишь в том обществе, которое все еще надеется на то, что его жизнь будет планировать некая невидимая рука. Там же, где эту обязанность взяли на себя люди, кибернетизация может стать не проклятием, а спасением. Проклятием она будет лишь в том случае, если общество откажется принять на себя ответственность за собственное существование, если люди не за­хотят быть хорошими управляющими в винограднике или ста­нут зарывать свои таланты. Кибернетизация толкает общество к взрослению или гибели. Это происходит по двум причинам. Во-первых, она повышает производительность труда, т.е. увеличи­вает количество товаров и услуг, которые может произвести один человек. Рост производительности, во избежание безрабо­тицы, должен сопровождаться повышением спроса. Это легко до­стигается путем изменения налогов, банковских ставок и прави­тельственных заказов. Но для осуществления такой политики необходимо навсегда расстаться с мечтой о сказочной саморегу­лирующейся экономике.

Во-вторых, кибернетизация полностью меняет характер ра­боты человека, что ставит в чрезвычайно трудное положение людей с устаревающими профессиями. Лифтеров, контролеров в метро и многих других из тех, кого вытесняют автоматы, мало утешают утверждения экономистов о том, что технология не по­рождает безработицу. Некоторые профессии, а значит, и рабо­чие места исчезают и будут исчезать. Конечно, появится много новых рабочих мест, и почти все они потребуют более высокой квалификации, чем исчезнувшие. Поэтому нам необходима гиб­кая система, которая сможет выявлять новые рабочие места, по­могать людям осваивать требуемые профессии, а затем находить эти места.

Однако большинство лифтеров никогда не станут программи­стами. Им не хватит для этого не только профессиональной

182

квалификации, но и эмоционально-психологической готовности, которая нужна для такого поворота жизни. Особенно тяжело придется тем, кого этот кризис настигнет в возрасте лет сорока пяти, когда человеку трудно изменить даже манеру завязывать галстук, а не то, что весь уклад трудовой жизни. Кроме того, по мере рационализации общества и повышения интеллектуальных требований к индивиду окажется, что большое число молодых людей со средними способностями не в состоянии выполнять многочисленные сложные операции. Если к этой безработной молодежи и уволенным людям среднего возраста добавить жертв культурной и расовой дискриминации (прежде всего негров), то обнаружится весьма впечатляющий резерв рабочей силы, ко­торым сейчас пренебрегает наше общество. В самом деле, ки­бернетизация не «породила» этот кризис. Просто она столь ре­шительно нам на него указала, что уже больше невозможно от него отворачиваться. Как же должно реагировать на это зрелое общество?

Как мы уже сказали, для тех, кому это по силам, необхо­димо создать развитую систему переквалификации и трудо­устройства. Но к каким новым занятиям следует готовить лю­дей? В своей книге «Новые профессии для бедных»⁸ Артур Перл и Фрэнк Рисмен предлагают создать совершенно новые формы деятельности на субпрофессиональном уровне, прежде всего в сфере образования, здравоохранения и бытовых услуг. Эта про­грамма разумна и изобретательна. Так, в публичных школах можно ввести целый штат помощников учителя: помощник, ас­систент и младший учитель. Таким путем удалось бы исправить совершенно ненормальную ситуацию в нынешних, особенно городских школах, где на одного учителя приходится огромное число учеников. Кроме того, это освободило бы учителя от всех обязанностей, непосредственно не связанных с преподаванием. Тот же принцип применим и к другим сферам жизни общества. В результате возникли бы рабочие места там, где сейчас требу­ется труд, но нет рабочих мест.

Естественно, в обществе всегда будут люди, которые в силу возраста, склонностей или темперамента не смогут переучи­ваться. Некоторые из них предпочтут попробовать себя в тех областях, где культура и рынок еще не создали «рабочих мест», — например, они захотят заняться новыми формами жи­вописи или музыки. Кто-то не захочет вообще ничего делать. Многие сохранят настолько сильную привязанность к прежнему занятию (например, к работе на ферме), что насильственный отрыв от него может стать для них тяжелой травмой. Богатое общество, переросшее религию обязательной ежедневной работы на рабочем месте, вполне может создать условия и найти место для существования таких людей. Обеспечение минимального до­хода для каждого взрослого обойдется обществу не слишком до-

183

рого. Таким образом, будет смягчен переход к новой технологи­ческой эре для тех, кому это особенно трудно, а обществу подобная терапия принесет несомненную пользу. Дейвид Ризмен как-то сказал, что те люди, которых технология вытеснила с мелких ферм, вполне могли бы до пенсионного возраста выра­щивать розы при финансовой поддержке государства.

Политикам уже сейчас следует подумать о том, как обеспе­чить всеобщую занятость на этой основе, что означало бы воз­можность для каждого делать нечто важное и интересное для него самого и в то же время полезное для общества. Эта цель существенно отличается от задачи регулирования рынка таким образом, чтобы создать необходимое число экономически рента­бельных рабочих мест, независимо от их возможных достоинств или пользы. Это означает, что правительство должно непосредственно и более конкретно участвовать в обеспечении своим гражданам права на труд. Подобная ситуация предполагает рас­ширение и совершенствование политической стороны жизни технополиса, с тем чтобы сделать ее соразмерной стороне технической.

Однако главное препятствие, мешающее нам выработать но­вую концепцию труда, имеет не политический, а религиозный характер. Это священный ореол, который труд унаследовал от досекулярных времен. Во многом это почти неискоренимое религиозное представление сформировано неправильно понятой протестантской доктриной призвания. Было широко распространено мнение о том, что Бог якобы призвал одних людей быть инками, других — пекарями, третьих — гончарами. Элан Ричардсон опровергает такое понимание в своем исследовании «Библейское учение о труде»: «В Библии мы не находим ни одного примера того, чтобы Бог призвал человека к какому-либо земному занятию. Так, Павел был призван стать апостолом, но никто не призывал его заниматься изготовлением шатров... У нас нет никаких оснований говорить, что Бог призвал кого-то быть инженером, врачом или учителем»⁹.

Ричардсон полагает, что ошибочное мнение, утверждающее, будто Бог «призывает» людей к определенным занятиям, тем наделяя их сакральным смыслом, порождено «секуляризацией библейского учения». Точнее было бы сказать, иго оно порождено недостаточной секуляризацией нашего отно­шения к труду.

Призыв, который Библия обращает к человеку — vocatio, — зовет его не к работе, а к радости и благодарности независимо от того, что он делает. Это относится как к труду, так и к игре или к «новому досугу», в который превратится труд, приобретя черты игры. Что же касается использования досуга, то об этом Библия ничего не говорит, так как авторам библейских текстов не приходила в голову мысль о возможности полноценного

184

производства с минимальной затратой сил. Согласно Библии, человеку надлежит трудиться до конца дней, в поте лица добывая хлеб (Быт 3:19). Но труд, даже в поту, необязательно принижает или уродует человека: он может и возвышать его. Исторически обусловленное изображение труда в Библии не должно заслонять от нас истинный смысл этого образа. С точки зрения Библии, человек стоит перед своим Творцом и Опорой, который ожидает от него зрелости и ответственности во всех делах.

Секуляризация труда будет нелегкой задачей для обществ, которые продолжают жить, опираясь на религиозное наследие пуританства. В странах англосаксонской культуры переход к технополису, где большую часть тяжелой и утомительной ра­боты будут выполнять машины, окажется замедленным, если мы существенно не изменим свое отношение к труду, если не нач­нем смотреть на него менее драматично. Иначе те страны, которые не пережили ни протестантскую Реформацию, ни мар­ксистскую революцию и у которых поэтому нет столь жесткой установки относительно труда, наверняка нас обгонят. И мы станем «развивающимися странами». Здесь нам есть чему по­учиться у романских культур, где труд никогда не освящался. И в самом деле, есть признаки того, что они становятся специали­стами по досугу. До сих пор лучшая книга о труде и досуге была написана итальянцем Себастьяном де Грациа.

Сочетание секуляризации с урбанизацией оказывает мощное влияние на труд. Эпоха технополиса отделила место работы от места жительства, и этот процесс продолжается, несмотря на отдельные попытки вернуть труду семейный характер. Хотя это разделение и вызывает определенные трудности, все же оно способствует такой эмансипации и семьи, и работы, которая прежде была немыслима. Кроме того, секуляризация определяет и сам способ организации труда. Она вытесняет сакральный по­рядок и порождает собственную систему, которую мы назвали организацией. И хотя организация подвергается жестоким на­падкам, сами ее критики вряд ли захотели бы жить в условиях прежнего порядка, который жестко регламентировал трудовую и семейную жизнь человека. И, наконец, мы видим, что секуляри­зация освобождает человека для труда, избавляя труд от эле­ментов почти невротической обязательности и, религиозной сверхценности, которыми сковывала его западная культура со времен средневековых монастырей и Реформации. Десакрализация труда позволяет разорвать связь, обычно соединяющую труд с получением дохода и, значит, с производством товаров и услуг. В эпоху кибернетизации для участия в экономике вовсе не обязательно иметь рабочее место в системе производства. Каждый должен иметь какой-то доход и, следовательно, доступ к товарам и услугам, необходимым ему просто потому, что он

185

человек. Освободившись от рабства у рынка, труд сможет стать тем, что мы сегодня называем досугом. Ведь досуг есть то, что мы делаем, потому что нам самим этого хочется. Когда речь идет обо всех этих процессах, не стоит восставать против секу­ляризации и пытаться ей противодействовать. Лучше постара­емся различить здесь действие Того же, Кто призвал Свой народ оставить тяжкий труд, вывел его из страны жестоких надсмотр­щиков и привел в землю, где текут молоко и мед.