Автономия воли и царство целей

Исключительно трудными и коварными вопросами этической теории и практики являются вопросы, связанные с субъектностью морали: кто имеет право выступать от имени морали? как – избирательно или равномерно – распределяется она между инди­видами? как возможно согласие между людьми, имеющими разные представления о добре и зле? Ответ на них, по мнению Канта, можно найти только в рамках автоном­ной этики, согласно которой воля каждого разумного существа является нравственно законодательной волей. Автономная этика рассматривает мораль не как итог согласия в обществе, а как его необходимую предпосылку и живую основу. Согласную, гармо­ничную жизнь разумных существ можно мыслить только как способ и результат их ра­зумного существования, как царство целей.

Поскольку цели разумных существ ограничиваются условием их общезначимости, поскольку каждое из них обязано видеть в себе и во всех других также и цель саму по себе, то можно предположить, что целое всех целей образует некое внутри себя орга­низованное царство. Говоря иначе, именно нравственное законодательство может стать общим знаменателем целей разумных существ, основой их систематической связи ме­жду собой. Но (вот вопрос!) кто царствует в этом царстве целей? Кто является там гла­вой и кто подданными?

Поскольку речь идет о человеческом царстве целей, то каждое лицо в нем, считает Кант, необходимо является и главой, и подданным. Каждое разумное существо, соглас­но принципу автономии воли, должно рассматривать себя как учреждающее царство целей и законодательствующее в нем. И в этом смысле оно принадлежит к царству це­лей как глава, и оно бы оставалось им, если бы максимы его воли были совершенно свободны от потребностей, не содержали в себе ничего, кроме нравственного законо­дательства. Но это не так. Человеческая воля испытывает на себе также давление по­требностей, чувственных побуждений, ее максимы связаны с нравственным законода­тельством через практическое принуждение – долг. Как обязанное действовать по дол­гу, разумное существо выступает уже в качестве члена (подданного) царства целей. “Долг принадлежит не главе в царстве целей, а каждому члену, и притом всем в одина­ковой мере” (276).

Долг есть способ отношения разумных существ друг к другу, когда воля каждого разумного существа необходимо рассматривается также как законодательствующая. Мой долг, свидетельствующий о том, что я являюсь членом (подданным) царства це­лей, состоит в том, чтобы относиться к себе и к каждому другому разумному существу как к главе этого царства. Долг основан на уважении к нравственному закону, и он озна­чает практическое признание за каждым человеком внутреннего достоинства, выте­кающего из того, что тот является созаконодателем нравственности, соцарем в царст­ве целей. Достоинство есть внутренняя ценность разумного существа, которую нельзя ни на что обменять (в отличие от рыночной цены всего того, что связано со склонно­стями и потребностями, и эстетической цены того, что связано с вкусом). Кантово ре­шение вопроса о том, является ли человек царем или подданным, законодательствую­щим главой или подчиненным членом в идеальном царстве целей, может быть конкре­тизировано следующим образом: он есть и то и другое одновременно. Лицо является подданным (подчиненным членом) в качестве царя (законодательствующего главы), так как оно подчиняется законам, которые задаются максимой его собственной воли. Оно является царем (законодательствующим главой) в качестве подданного (подчиненного члена), ибо его обнаруживаемое в долге подданство (членство) состоит в том, чтобы признавать за каждым лицом внутреннее достоинство, вытекающее из его положения в качестве царя (законодательствующего главы). Кант приходит к противо­речивой, но точной в своей противоречивости формуле, согласно которой разумное существо может и должно быть “законодательствующим членом в царстве целей” (277).

Кант, как отмечалось уже в начале главы, пишет, что связь долга с законом (общезначимым, объективным правилом) понимали и до него. Философы, однако, не могли объяснить, почему, каким образом закон становится долгом. Кант нашел разгад­ку этой тайны в автономии воли: закон, которому через долг подчиняется разумное существо, является его собственным законом: “автономия воли есть такое свойство воли, благодаря которому она сама для себя закон (независимо от каких бы то ни было предметов воления)” (283). Автономия воли, говоря иначе, означает, что каждое ра­зумное существо произвольно законодательствует в моральной сфере, как если бы оно было самим Господом Богом. Здесь присутствуют два момента: “авто” и “номия”, “само” и “законо­дательство”. Автономия переводится как самозаконодательство. Было бы ошибочной односторонностью акцентировать внимание на законосообразности, общезначимости, объективности морального выбора. Но такой же односторонностью и искажением кантовской мысли является подчеркивание только момента произвольно­сти морального выбора, состоящего в том, что нравственная воля разумного существа содержит свои причины в себе, совершенно свободна в своих решениях. Только взаи­мообусловливающее и неотрывное единство того и другого позволяет нам понять спе­цифику морали. Разумная воля может быть нравственно законодательствующей только в качестве свободной воли, ибо в противном случае это законодательство не имело бы необходимой для нравственности чистоты. Но и свободной она может быть только в качестве нравственно законодательствующей, устанавливающей общезначимые, абсо­лютные правила, ибо в противном случае свобода воли, которая как раз и состоит в том, что решения воли не считаются ни с какими препятствиями, была бы неполной. Всеобщую формулу категорического императива: “поступай согласно такой максиме, которая в то же время сама может стать всеобщим законом”(279) кратко можно назвать (Кант неоднократно и называл ее) принципом автономии воли, что совершенно нельзя было бы сделать, если понимать под автономией воли или произвольность, или обще­значимость¹.

Но как возможно и что реально означает это соединение произвольности и обще­значимости в морали? Оно является совершенно естественным и необходимым, если предположить, что каждое разумное существо нравственно законодательствует не только само, но и для себя. Не для других, а именно для себя. На этот аспект исследо­ватели Канта, к сожалению, обращают мало внимания. При таком понимании аналити­ка категорического императива оказывается мысленным экспериментом, позволяющим индивиду испытать максимы своей воли на нравственное качество. Это нетрудно вы­читать и в самих формулировках категорического императива – прежде всего в первой и основной из них: “поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом” (260). Сле­дует обратить внимание на подчеркнутые слова, на различие их модальностей. В пер­вом случае категорическое требование “поступай” обращено к воле человека и должно реализоваться в его поступках. Во втором случае речь идет об идеальном проекте (“можешь пожелать”), призванном удостоверить, что само это требование достой­но того, чтобы быть категоричным. В этом отношении кантовский моральный закон воспроизводит структуру золотого правила нравственности и связан с этим правилом гораздо глубже, чем думал сам Кант и его исследователи. Золотое правило также со­стоит из двух пластов (индивидуально-бытийного и всеобще-идеального): поступай по отношению к другим так, как ты хотел бы, чтобы с тобой поступали другие. Словом, кантовский моральный индивид (разумное существо) обязан “смотреть на себя как на устанавливающее через все максимы своей воли всеобщие законы, чтобы с этой точки зрения судить о самом себе и о своих поступках” (275).