Burkkhardt_Ya_-_Kultura_Vozrozhdenia_v_Italii_L

чтобы вызвать к себе благосклонность своей возлюбленной, наполнял свою комнату черепами и мертвыми костями, словно это погост!» Случаются в высшей степени отвратительные по­ ручения - к примеру, вытащить у трупа три зуба, вырвать ему ноготь с пальца и т. д., а потом, когда наконец приступают к заклинанию со всем его фокусничеством, несчастные участни­ ки иной раз умирают со страха.

Бенвенуто Челлини, правда, не умер во время известного великого заклинания (1532 г.) в римском Колизее249, хотя ему и его спутникам пришлось пережить ощущение глубочайшего ужаса: сицилийский священник, вероятно, видевший в нем сво­ его возможного будущего пособника, даже сделал ему по пути домой комплимент - ему, мол, еще не приходилось встречать человека такого несокрушимого мужества. Что же касается са­ мого заклинания, каждый читатель может представлять себе его ход так, как пожелает; решающим моментом здесь были, видимо, наркотические пары и заранее подготовившееся ко всему самому ужасному воображение: также и поэтому приве­ денный сюда юноша, на которого все это должно было произ­ вести сильнейшее впечатление, смог увидеть куда больше ос­ тальных. О том же, что все дело было устроено в основном имея в виду Бенвенуто, мы можем заключить хотя бы по тому, что вообще-то для этого связанного с опасностью предприятия невозможно подыскать никакой другой цели, помимо любопыт­ ства. Ведь сам-то он первым делом вспомнил прекрасную Ан­ желику, чародей же говорит ему после, что все дела любовные - глупость в сравнении с отысканием сокровищ. Наконец, мы не должны забывать, что само произнесение слов: «Демоны сдержали данное ими мне слово, и ровно месяц спустя, как мне и было обещано, я сжимал Анжелику в объятиях» (гл. 68) щеко­ тало тщеславие. Однако при том, что в истории своей Бенвену­ то мог постепенно сам себя ввести в заблуждение, она все же имеет непреходящую ценность как пример господствовавших тогда воззрений.

Но вообще-то итальянские художники, даже самые «удиви­ тельные, причудливые и странные», нелегко увлекались чаро­ действом. Правда, один такой художник - в связи со своими анатомическими штудиями - кроит себе камзол из кожи покой­ ника, однако после увещеваний своего исповедника вкладыва­ ет его обратно в могилу250. Именно часто практиковавшееся изучение трупов могло наиболее радикальным образом опро­ кинуть веру в магическое воздействие различных их частей, и в то же время беспрестанное наблюдение и воссоздание форм

362

раскрывало перед художником возможность магии совершен­ но иного рода.

Вообще говоря, несмотря на приведенные примеры, чаро­ действо и колдовство находится явно на спаде в начале XVI в., т.е. в то время, когда за пределами Италии оно как раз достига­ ет расцвета, и тогда только и начинаются вояжи итальянских колдунов и астрологов на Север, поскольку на родине они ни у кого не вызывали большого доверия. XIV в. был веком, когда считали необходимым вести тщательное наблюдение за озе­ ром на горе Пилата у Скариотто, чтобы помешать колдунам в их освящении книг251. В XV в. еще случались такие вещи, как, например, предложения вызвать ливень с тем, чтобы разогнать осаждающую город армию; и уже тогда правителю осажденно­ го города (Никколо Вителли в Читта ди Кастелло) хватило ра­ зума, чтобы отослать заклинателей дождя как безбожников252. В XVI в. таких вещей в официальном порядке больше не встре­ тить, хотя частная жизнь во многих отношениях еще подпадает под влияние заклинателей. Именно к этому времени принадле­ жит классическая фигура немецкого чародея, д-ра Иоганна Фауста; в то же время образ чародея итальянского, Гвидо Бонатти, относится еще к XIII в.

Здесь, однако, необходимо прибавить, что упадок веры в заклинание не вел за собой неизбежного подъема веры в нрав­ ственный порядок человеческого бытия, но что у многих она, как и шедшая на спад вера в силу звезд, оставляла по себе лишь один тупой фатализм.

Несколько побочных разновидностей помрачения, а имен­ но пиромантию, хиромантию253 и пр., до некоторой степени на­ бравших силу лишь с закатом веры в заклинание и астрологию, мы должны здесь целиком обойти молчанием, и даже сама физиогномика оказывается далеко не столь интересной, как склонны мы обычно предполагать при упоминании этого назва­ ния. Именно она является не в качестве сестры и товарки изоб­ разительного искусства и практической психологии, но в основ­ ном - как новая разновидность фаталистического помрачения, как явная соперница звездознатства, чем она скорее всего и являлась уже у арабов. Так, например, Бартоломмео Кокле254, составитель учебника по физиогномике, называвший себя метопоскопом557', наука которого, по выражению Джовио, уже выг­ лядела как одно из наиболее выдающихся свободных искусств, не удовлетворялся тем, чтобы давать прорицания умнейшим людям, ежедневно обращавшимся к нему за советом, но еще и составил в высшей степени сомнительный «Указатель тех, кому

363

предстоят различные жизненные опасности». Джовио, хотя он и состарился в среде римского просвещения (in пас luce romaпа!), тем не менее находит, что содержащиеся здесь пророче­ ства оправдываются как нельзя более часто255. Разумеется, в связи с этим нам приходится узнать и то, как люди, затронутые этими и подобными предсказаниями, мстили пророкам. Так, Джованни Бентивольо приказал пять раз стукнуть о стену под­ вешенного на привязанном к высокой винтовой лестнице кана­ те Лукаса Гаурика, потому что Лукас предсказал ему256 утрату власти. Эрмес Бентивольо прислал Кокле убийцу, потому что несчастный метопоскоп, хотя и против воли, предсказал ему, что он, будучи изгнанником, падет в битве. Как кажется, убий­ ца, пока умиравший был еще жив, над ним издевался: Кокле, мол, сам же ему предсказал, что вскоре он совершит постыд­ ное убийство! Совершенно аналогичный достойный жалости конец ждал возродителя хиромантии, Антиоко Тиберто из Чезены257, - от Пандольфо Малатесты из Римини, которому он предсказал нечто наиболее неприятное из всего, что способен себе вообразить тиран: смерть в изгнании и крайнюю нищету. Тиберто был большого ума человек: о нем существовало мне­ ние, что он в меньшей степени дает свои советы на основании методов хиромантии, нежели в соответствии со своим прони­ цательным знанием людей. За высокую образованность его

высоко ценили даже те ученые, которые ни во что не ставили его пророчества258.

Наконец, алхимия, которая впервые упоминается в антич­ ности лишь очень поздно, при Диоклетиане, играет во время расцвета Возрождения лишь служебную роль259. Этой болез­ нью Италия также переболела раньше, в XIV в., когда Петрарка в своей полемике против нее признает: попытки изготавливать золото являются здесь распространенным обычаем260. С того времени тот особый сорт веры, преданности и уединения, ко­ торых требуют занятия алхимией, становился в Италии явле­ нием все более редким, в то время как итальянские и прочие ее адепты на Севере лишь тогда начали по-настоящему эксп­ луатировать видных людей261. Уже при Льве X те немногие люди262, которые все еще продолжали ей предаваться, называ­ лись у итальянцев «мечтателями» (ingénia curiosa), и Аврелио Авгурелли558', который самому Льву, большому золотоненавистнику559', посвятил дидактическое стихотворение об изготовле­ нии золота, получил в качестве ответного дара роскошный, од­ нако пустой кошель. Мистическое учение посвященных, разыс­ кивавших помимо золота еще и всеосчастливливавший фило-

364

софский камень, есть целиком и полностью плод Севера, рас­ цветший буйным цветом из теорий Парацельса560' и др.

Как с этим суеверием, так и с античным способом мышле­ ния вообще тесно связан подрыв веры в бессмертие. Однако и помимо того данный вопрос стоит с развитием современного духа как таковым еще во многих других, более глубоких взаи­ моотношениях.

Важным источником всех сомнений в бессмертии было по­ началу желание не быть более ничем внутренне обязанным ненавистной церкви в том ее виде, какой она была. Мы видели, что людей, думавших так, церковь называла эпикурейцами (с. 335 ел.). Перед лицом смерти многие могли снова потянуться к таинствам, однако бесчисленное множество людей, во всяком случае в самые деятельные годы их жизни, жило и действова­ ло исходя из предпосылки неверия в бессмертие. То, что у мно­ гих с этим должно было быть связано также и общее неверие, очевидно само по себе, но также всесторонне засвидетельство­ вано исторически. Это те люди, о которых Ариосто говорит: их вера не простирается выше крыши263. В Италии, особенно во Флоренции, человек поначалу мог жить, будучи заведомо не­ верующим, если только не проявлял по отношению к церкви открытой враждебности. Например, исповедник, который дол­ жен готовить к смерти политического преступника, для начала

у него осведомляется, верит ли он. «Ибо прошел ложный слух, что у него нет веры»264.

Бедный грешник, о котором здесь идет речь, это упоминав­ шийся на с. 46 ел. Пьерпаоло Босколи, в 1513 г. принявший участие в покушении на незадолго перед этим восстановивший свое положение дом Медичи. Он может в полном смысле слу­ жить иллюстрацией тогдашнего религиозного брожения. С са­ мого начала Босколи был предан партии Савонаролы, однако впоследствии увлекся античными идеалами свободы и возрож­ дением язычества. Однако когда он был в заточении, его пре­ жняя партия вновь занялась им и обеспечила ему блаженную в ее представлении кончину. Исполненным благочестия свиде­ телем и летописцем всего происходившего является предста­ витель семьи художников делла Роббиа, ученый филолог Лука. «Ах, - вздыхает Босколи, - изведите Брута у меня из головы, чтобы я мог проделать путь ко Христу!» Лука отвечает: «Если вы этого желаете, это не трудно. Вы ведь знаете, что эти римс­ кие деяния были нам преподаны не по-простому, но в идеали­ зированном виде (con arte accresciute)». И вот Босколи начина­ ет принуждать свой рассудок к тому, чтобы уверовать, и жалу-

365

ется на то, что не может поверить по собственной воле. Вот если бы он мог пожить месяц с добрыми монахами, он бы стал придерживаться совершенно духовного образа мыслей! Далее оказывается, что эти люди из окружения Савонаролы знают Библию очень мало: Босколи знает из молитв лишь «Отче наш» и «Аве Мария», и теперь он настоятельно упрашивает Луку ска­ зать друзьям, чтобы они изучали Священное писание, ибо лишь то, что человек выучил при жизни, остается с ним при смерти. После этого Лука читает и толкует ему Страсти по Евангелию от Иоанна; странным образом бедняга вполне уразумевает бо­ жественную природу Христа, в то время как его человеческая природа доставляет ему затруднения. Он был бы счастлив по­ стигнуть последнее так зримо, «словно Христос как бы вышел навстречу ему из лесу». В ответ на это друг призывает его к смирению, поскольку все это - сомнения, насылаемые Сата­ ной. Затем Босколи вспоминает о неисполненном им юношес­ ком обете совершить паломничество в Импрунету, и его друг обещает ему это исполнить за него. Между тем приходит испо­ ведник, которым по просьбе Босколи был определен монах из монастыря Савонаролы, и вначале дает ему то вышеупомяну­ тое разъяснение относительно точки зрения Фомы Аквинского на убийство тирана, а потом убеждает его претерпеть смерть с мужеством. Босколи отвечает: «Патер, не теряйте времени на это: для этого мне достаточно философов. Но помогите мне претерпеть смерть из любви ко Христу». Все дальнейшее - при­ чащение, прощание и сама казнь - изображаются в высшей степени умиротворенно. Следует в особенности выделить одну подробность: уже положив голову на плаху, Ъосколи просит палача еще мгновение повременить с ударом: «Именно, все это время (с объявления смертного приговора) он стремился к воссо­ единению с Богом, однако так и не достиг желаемого, но теперь ему подумалось, что в этот миг через полное напряжение сил он сможет всего себя вручить Богу»· Очевидно, то было выражение Савонаролы, которое, будучи понято Босколи лишь наполовину, и вызывало в нем беспокойство.

Если бы у нас было побольше признаний такого рода, ду­ ховная картина этого времени обогатилась бы для нас многими имеющими важное значение чертами, которых мы не находим ни в одном трактате, ни в одном стихотворении. С еще боль­ шей отчетливостью мы увидели бы и то, насколько силен был прирожденный человеку религиозный импульс, но и насколько субъективно и шатко было его отношение к религии и сколь мощные враги противостояли ему в этом. Невозможно отри-

366

цать: люди с подобными внутренними свойствами непригодны для того, чтобы основать новую церковь, однако история за­ падноевропейского духа была бы неполной без рассмотрения этой эпохи итальянского брожения, в то время как без оглядки на другие нации, не принимавшие участия в движениях мысли, история эта вполне мыслима. Однако вернемся к вопросу о бес­ смертии.

Если неверие приобрело столь значительное распростра­ нение среди высокоразвитых людей, это объяснялось в том числе и тем, что все духовные и душевные силы людей были в весьма значительной степени отвлечены решением великой задачи земного существования — открыть и воспроизвести мир в слове и образе. Об этом неизбежном обмирщении Возрожде­ ния речь у нас уже (с. 331 ел.) была. Однако помимо того эти исследования и это искусство с той же самой необходимостью порождали общий дух сомнения и поиска. Если этот дух мало заявляет о себе в литературе, если он дает поводы лишь для разрозненных попыток критики библейской истории (с. 338), нам не следует полагать, что его и вообще не было. Он был лишь заглушён только что упомянутой потребностью описания и изоб­ ражения во всех областях, т. е. позитивным художественным импульсом; кроме того, его, как только он желал перейти к тео­ ретическим обоснованиям, также сдерживала и еще существо­ вавшая насильственная власть церкви. Однако этот дух сомне­ ния должен был с неизбежностью обратиться прежде всего к вопросу относительно посмертного состояния, и это должно было произойти по причинам, слишком очевидным для того, чтобы существовала необходимость их называть.

Кроме того, сюда присоединилось еще и воздействие ан­ тичности, причем осуществлялось оно в данной сфере по двум направлениям. Во-первых, предпринимались попытки усвоить психологию древних, и с этой целью, чтобы выяснить оконча­ тельное их мнение в этом вопросе, до дыр штудировали Арис­ тотеля. В одном относящемся к этому времени диалоге в духе Лукиана265 Харон рассказывает Меркурию, что лично спросил Аристотеля относительно его веры в бессмертие, когда пере­ возил его в своей лодке. Так вот, осторожный философ, хотя уже и умерший телесно, но все-таки продолживший свое суще­ ствование, даже и на этот раз не пожелал дать ясный ответ - так чего же следует ожидать через много столетий, когда будут истолковываться его сочинения! Тем усерднее спорили люди относительно его мнений и мнений других древних писателей в отношении истинных свойств души, ее возникновения, ее пред-

367

существования, ее единства во всех людях, ее абсолютной веч­ ности, и даже ее странствий, и находились такие, что вещали на такие темы прямо с амвона266. Диспуты были весьма жарки­ ми уже в XV в.: одни доказывали, что Аристотель несомненно учил о бессмертии души267; другие жаловались на жестокосердечие людей, которым для того чтобы вообще поверить в су­ ществование души, желательно было бы столкнуться с ней нос к носу268. Филельфо в своей надгробной речи о Франческо Сфорца приводит весьма пестрый ряд высказываний античных и даже арабских философов в пользу бессмертия и завершает эту ме­ шанину, в печатном виде269 занимающую полтора узких листа ин-фолио, двумя строками: «А сверх того у нас имеются Вет­ хий и Новый Завет, превышающие всякую истину». Между тем сюда присоединились еще флорентийские платоники - с тео­ рией души Платона, а также, как, например, Пико, с очень важ­ ными ее дополнениями из христианского учения. Однако обра­ зованный мир был заполонён мнением противников бессмер­ тия. К началу XVI в. неудовольствие, которое испытывала по этому поводу церковь, увеличилось настолько, что на Латеранском соборе (1513 г.) Лев X должен был издать конституцию270 для защиты бессмертия и индивидуальности души, последнее - против тех, кто учил, что душа во всех людях одна и та же. Однако несколько лет спустя появилась книга Помпонацци561', где была показана невозможность философского доказатель­ ства бессмертия, после чего развернулась борьба между его критиками и апологетами, прекратившаяся лишь с наступлени­ ем католической реакции. Предсуществование души в Боге, мыслившееся в большей или меньшей степени в согласии с учением об идеях Платона, долго оставалось весьма распрос­ траненным представлением, пришедшимся по сердцу, напри­ мер, поэтам271. Вопрос о том, какие последствия влечет это за собой для продолжения существования души после смерти, вплотную не рассматривался.

Второе воздействие со стороны античности исходило преж­ де всего из того замечательного фрагмента VI книги сочинения Цицерона «О государстве», который известен под названием «Сон Сципиона». Вероятно, без комментария Макробия фраг­ мент этот был бы утрачен, как и вся вторая половина сочине­ ния. Однако теперь он распространялся в бесчисленных спис­ ках272, а с началом книгопечатания - и в многочисленных изда­ ниях, и многократно комментировался заново. Здесь дается изображение просветленного, пронизанного гармонией сфер су­ ществования великих людей. Это языческое небо, в пользу ко-

368

торого были постепенно подысканы и другие высказывания древних, постепенно вытесняло небо христианское в той же мере, в какой идеал исторического величия и славы выталки­ вал в тень идеал христианской жизни; при этом к тому же чув­ ствам не доводилось изведать того оскорбления, как в случае учения о полной гибели личности. Так, уже Петрарка основы­ вает свою надежду в основном на этом «Сне Сципиона», на рассуждениях, содержащихся в других сочинениях Цицерона и на платоновском «Федоне», и все это без какого-либо упомина­ ния Библии273. «Почему я, - вопрошает он в другом месте, - будучи католиком, не должен разделять ту надежду, которую вне сомнения нахожу у язычников?» Несколько позднее Колуччо Салютати562' написал свое (имеющиеся только в рукописи) сочинение «Труды Геркулеса», в заключении которого доказы­ вается, что деятельному человеку, претерпевшему неслыхан­ ные тяготы на земле, по праву принадлежит звездная обитель274. И если Данте еще строго держался того, что даже величайшие язычники, которых он охотно удостоил бы рая, все же не в со­ стоянии выйти из лимба при входе в ад275, то теперь поэзия обеими руками хватается за новые либеральные идеи о потус­ тороннем мире. Согласно стихотворению Бернардо Пульчи563' на смерть Козимо Старшего, на небе он будет встречен Цице­ роном, который также носил имя «Отца отечества», Фабиями564', Курием665', Фабрицием566' и многими другими: вместе с ними он составит украшение хора, поют в котором исключительно не­ порочные души276.

Однако имелась в античных авторах и другая, менее отрад­ ная картина загробного существования, а именно мир теней Гомера, а также тех поэтов, которые не стали приукрашивать и гуманизировать это состояние. На некоторые умы это также производило впечатление. Джовиано Понтано в одном месте277 вкладывает в уста Саннадзаро рассказ о некоем видении, по­ сетившем его в полусне рано поутру. Ему явился покойный друг, Феррандо Януарий, с которым он некогда часто беседовал о бессмертии души. И вот теперь Саннадзаро его спрашивает, правдой ли является вечность и ужас адских мук. После неко­ торого молчания тень ему отвечает совершенно в духе Ахил­ ла, отвечавшего на вопрос Одиссея: «Скажу тебе и удостоверю лишь то, что мы, отделенные от телесного существования, ощу­ щаем в себе сильнейшее желание снова к нему возвратиться». После этого Феррандо шлет ему привет и пропадает.

Не следует упускать из вида, что такие воззрения на посмер­ тное состояние отчасти являлись следствием, отчасти же -

369

причиной отмирания важнейших христианских догматов. Поня­ тия греха и спасения должны были почти полностью уничто­ житься. Мы не должны позволить ввести себя в заблуждение тем воздействием, что оказывали проповедники раскаяния, как не должны обманываться и эпидемиями раскаяния, о которых шла речь выше (с. 313 и ел., 328 и ел.), потому что даже если предположить, что наравне с остальными в этом принимали уча­ стие также и индивидуально развитые сословия, причиной тому была лишь потребность в умилении, разрядке энергичных на­ тур, ужас по поводу великих несчастий страны, обращенный к небу вопль о помощи. Пробуждение совести вовсе не обяза­ тельно имеет следствием ощущение греховности и потребнос­ ти в спасении, и даже чрезвычайно интенсивное внешнее пока­ яние вовсе не предполагает раскаяние в христианском смыс­ ле. Когда достигшие высокого развития люди Возрождения рас­ сказывают нам, что их принципом является: «Ни в чем не рас­ каиваться»278, то это, разумеется, могло относиться к нейтраль­ ным в нравственном смысле областям, просто ко всему нера­ зумному и нецелесообразному, однако презрительное отноше­ ние к раскаянию само собой распространяется также и на об­ ласть нравственности, поскольку его источником является об­ щее, как раз-таки индивидуальное, ощущение силы. Пассивное и созерцательное христианство с его постоянным соотнесени­ ем с вышним миром не господствовало более в душах этих людей. Макиавелли отваживается на то, чтобы сделать следу­ ющий за этим вывод: оно может оказаться не идущим на пользу также и государству и делу защиты его свободы279.

Однако какой облик должна была принимать несмотря ни на что сохранявшаяся у глубоких натур сильная религиозность? То был теизм или же деизм, называйте это как кому понравит­ ся. Последнее наименование может быть присвоено тому спо­ собу мышления, который просто стряхнул с себя христианство - без того, чтобы искать или же найти какую-либо замену для своих чувств. Наличие же теизма мы признаем в тех случаях, когда имеется такое возвышенное положительное благогове­ ние перед божественным существом, которого не знало сред­ невековье. Оно не исключает христианства и способно в любой момент совместиться с его учением о грехе, спасении и бес­ смертии, однако присутствует в умах уже и без последнего.

Иной раз такое учение выступает с детской непосредствен­ ностью, даже с полуязыческим оттенком: Бог представляется ему всемогущим исполнителем желаний. Аньоло Пандольфини рассказывает280, как после свадьбы он заперся вдвоем с

370

женой и преклонил колени перед домашним алтарем с иконой Мадонны, после чего они, однако, стали молиться не Мадонне, но Богу, чтобы он ниспослал им способность правильно распо­ ряжаться имуществом, долгую совместную жизнь в радости и согласии, а также многочисленное мужское потомство. «За себя я молился о богатстве, близких людях и чести, за нее - о непо­ рочности, благопристойнсти, а также чтоб она могла стать хо­ рошей хозяйкой дома». Когда к этому добавляется еще и мощ­ ный заряд античности в части способа выражения, бывает труд­

но отделить друг от друга языческий стиль и теистические убеж­ дения281.

Также и в несчастьи это умонастроение высказывается под­ час с берущей за живое правдивостью. Сохранилось несколько обращений к Богу, относящихся к позднему периоду Фиренцуолы, когда он вот уже на протяжении года страдал лихорадкой; в них он, несмотря на подчеркнутое причисление себя к верую­ щим христианам, выражает явно теистическое сознание282. Он не воспринимает свое страдание ни как расплату за грехи, ни как испытание и подготовку к миру иному: все действие разыг­ рывается исключительно между ним и Богом, поместившим могучую любовь к жизни между человеком и его отчаянием. «Я проклинаю, но одну только природу, поскольку Твое величие запрещает мне называть Тебя самого... пошли мне смерть, Гос­ поди, я молю тебя, пошли мне ее теперь же!»

Конечно, напрасно стали бы мы искать в этих и им подоб­ ных высказываниях вполне явных доказательств разработан­ ного, сознательного теизма. Все их авторы еще почитали себя отчасти христианами и, кроме того, в силу различных основа­ ний уважительно относились к существующему церковному уче­ нию. Однако ко времени Реформации, когда мышление принуж­ дено было проясниться, данные воззрения вышли на уровень отчетливого сознания. Определенная часть итальянских про­ тестантов заявила о себе как об антитринитариях, а социниане

-как беглецы, в большом удалении от родины, совершили зна­ менательную попытку создать церковь этого направления. Из всего, что нами сказано до сих пор, выясняется по крайней мере, что в данной области проявляли активность и иные настроения помимо гуманистического рационализма.

Пожалуй, средоточие всех теистических воззрений следует видеть в Платоновской академии во Флоренции и прежде всего

-в самом Лоренцо Великолепном. Теоретические работы этих людей и даже их письма открывают нам лишь половину их сущ­ ности. Это верно, что Лоренцо с молодых лет и до самого кон-

371