Rovdo_Sravnitelnaya_politologia

341

Эти противоречивые социально-политические процессы повли-

яли на такой важный показатель политической культуры, как доверие к политическим институтам. Социологи зафиксировали в

середине 90-х гг., что достаточно высокая поддержка демократическим ценностям совмещается с недоверием большинства россиян к существующему политическому режиму и лидерам, его представляющим. Эта ситуация сохранялась вплоть до прихода к власти Путина в 2000 г. Большинство граждан выступало и за рыночную экономику,

иза ее регулирование государством, которое, по их мнению, должно спонсировать неэффективную тяжелую промышленность. Россияне высказывались в поддержку свободы СМИ, соревновательных выборов, соблюдения прав человека, но одновременно проявляли низкую степень толерантности по отношению к правам самых разных меньшинств. Вызывает озабоченность и то обстоятельство, что в своем доверии среди различных политических и социальных институтов, российские респонденты отдавали пальму первенства армии, судам

иФСБ. На последнем же месте оказались партии, парламент и местные власти [36].

Впоследний период, связанный с наступлением российского руководства на права человека, свободу СМИ, права оппозиции, возник еще один интересный феномен общественного сознания россиян: конформизм и стремление приспособиться к существующей власти

иее “идеологии”. После декабрьских выборов в думу 2007 г. ЛевадаЦентр обнаружил, на первый взгляд, парадоксальную ситуацию. “Отвечая на вопрос, “нужна ли России демократия?”, “да” сказали 67% против 56% в 2006 г., а число сторонников западной демократии возросло с 18% до 22% при уменьшении количества приверженцев советской демократии с 13% до 10%. Но этот парадокс легко объясняется: просто россияне считают настоящей демократией именно то, что происходит вокруг, точно так же, как большинство советских людей считали нормой два сорта колбасы на прилавках и 99,9% голосов за кандидатов нерушимого блока коммунистов и беспартий-

ных” [37].

Социализация. Крах коммунистического эксперимента в России

свидетельствует, среди прочего, о неэффективности тех форм политической социализации, которые десятилетиями формировали сознание

людей в СССР. Коммунистический режим активно обращался в целях

воспроизводства адекватной ему политической культуры к методам индоктринации, т.е. воспитания советских людей в духе преданно-

сти марксистско-ленинской идеологии. Она пронизывала собой всю систему образования и коммуникации от школы до культуры и искусства. Идеология и политика были всегда теснейшим образом связаны между собой в советском обществе. Власть и марксистско-ленинская

342

доктрина легитимировали друг друга. Отрицание всякой критики официальной линии руководства порождало догматизм.

Как же работали агенты политической социализации в данной системе? В семье родители должны были воспитывать своих детей в духе коммунистической морали, веры в партию и правительство, трудолюбия, веры в коммунистическое будущее, нетерпимости к враждебным идеям и религии. Однако именно семью было труднее всего контролировать даже в эпоху сталинского тоталитаризма. Поэтому в значительной мере этот социальный институт в СССР воспроизводил традиционные ценности, которые с трудом сочетались с официальной коммунистической догматикой.

Не менее важная роль в системе индоктринации отводилась школе. Программы по истории, обществоведению, литературе и другим предметам, детские и юношеские организации, походы, пионерские лагеря, кружки были направлены на то, чтобы формировать из молодого поколения “преданных борцов за дело Ленина и коммунистической партии”.

В Советском Союзе были разрешены только официальные средства массовой информации, которые превратились в мощный инструмент политической социализации. Все СМИ находились под жестким контролем отделов пропаганды партийных органов. Несмотря на то, что руководство признавало за ними и такое важное право, как донесение объективной информации до аудитории, главную роль играли идеологические функции газет, радио и телевидения. Они должны были формировать сознательных граждан, воспитывать трудолюбие, критиковать некоторые недостатки, выступать в качестве инструмента обратной связи с населением страны (письма читателей

ителезрителей).

ВСССР действовала и одна из самых разветвленных в мире систем образования взрослых. Рабочие и служащие должны были

регулярно слушать политинформации. Работало всесоюзное общество Знание, которое организовывало лектории по популярной тематике. Для руководящих работников работал Университет марксизма-ленинизма. Как отмечает французский политолог Филипп Бенетон, идеологическое воспитание в СССР “стремилось не столько к тому, чтобы убедить, сколько к тому, чтобы блокировать, парализовать мысль и сформировать сознание. Все это проводилось главным образом теми методами, которые Оруэлл описал в “1984”: внушение детских чувств, манипуляция с языком, контроль прошлого” [38].

Несмотря на всю свою тотальность, система индоктринации оказалась крайне неэффективной. Это осознавалось руководством КПСС, которое, однако, ничего не предпринимало для того, чтобы радикально реформировать ее. Причины были связаны как с огром-

343

ной инерцией структур, занимающихся идеологической работой, которые направляли наверх огромное количество отчетов, в которых ситуация изображалась в радужном цвете, так и со страхом того, что ослабление идеологической обработки людей может усилить “вражескую идеологию”.

Практика подтвердила, однако, обратное. Антикоммунистические идеи широко распространялись в советском обществе как реакция на массированную индоктринацию. Политика гласности лишь освободила тот потенциал протеста, который уже накопился. К концу 80-х гг. только 10–20% граждан СССР были сторонниками социализма; 48% заявляли о себе как о верующих людях; всего лишь 6% считали, что марксизм-ленинизм дает ответы на те вопросы, которые остро встали перед страной. Одновременно 61% респондентов выступали за легализацию частной собственности (11% были против). Резко сократилось количество членов КПСС (с 20 млн до 2 млн) перед ее запретом Ельциным в сентябре 1991 г. [39].

Помимо провала коммунистической индоктринации, следует назвать и те объективные тенденции социального развития, которые содействовали антитоталитарным изменениям в общественном сознании советских людей. Прежде всего, это генерационные изменения. Если для поколений, живших в сталинскую эпоху, характерным было единство ценностей молодежи и людей старших возрастных категорий, то во времена Брежнева и Горбачева обозначился отчетливый разрыв во взглядах и представлениях между этими группами населения. Исследования советолога Донны Бари показывают, что для послевоенного поколения, и особенно для людей, родившихся после 1950 г., свойственны другие ценностные ориентации, отличающиеся от ориентаций их родителей [40].

Значительные изменения произошли и в уровне образования советских граждан. В течение двадцати лет в 60–80-е гг. люди старше 15 лет в СССР получали как минимум полное среднее образование (эта категория составила 60% населения). К 1989 г. 10% жителей

СССР имели университетские дипломы. По данному показателю Советский Союз приблизился к уровню Соединенных Штатов. Люди с более высоким образовательным статусом сильнее проявляли свое недовольство положением дел в стране, сложившимся в брежневскую эпоху; именно они в основном симпатизировали демократическим ценностям.

Несмотря на то, что старая деревенская ментальность довольно живуча, российское общество, благодаря быстрому процессу урбанизации, стало преимущественно городским. До 1950 г. 50% граждан РСФСР жило в сельской местности. К 1979 г. количество горожан составляло уже 73%. За тридцать лет городское население России

344

увеличилось почти на 100 млн чел. Большинство среди них, правда, составляли горожане в первом поколении. Урбанизированное общество является более сложным по сравнению с аграрным. В нем значительно увеличивается количество неформальных связей и перекрещивающихся коммуникаций. Все это создает более благоприятные возможности для появления независимого от властей общественного мнения.

Следует сказать, что все эти тенденции сохраняются и даже усиливаются в современной России в связи с быстрым распространением революции средств коммуникации, влиянием процессов экономической и культурной глобализации, увеличением возможностей путешествий и контактов между людьми. Поэтому политика “авторитарного отката” и искоренения плюрализма в нынешнем российском обществе, по нашему мнению, не имеют шансов на успех в длительной исторической перспективе.

Каким же образом будет развиваться политическая культура россиян в обозримом будущем? Насколько велики шансы на то, что политические элиты этой страны свернут с авторитарного маршрута и попытаются осуществить новую попытку демократизации? Будет ли она более успешной (т.е. опирающейся на собственное политикокультурное основание), чем первая? В последнее время можно услышать прямо противоположные ответы на эти вопросы. Значительная часть и западных, и российских политологов рисуют достаточно мрачную картину будущего этой страны. По мнению профессора Рутгертского университета (США) Александра Мотыля, современная Россия уже напоминает поствеймарскую Германию, а Путин не проводит политику экспансии, подобно Гитлеру, только из-за внутренней слабости российского государства.

“Современная Россия удивительным – и тревожным – образом похожа на Германию после Первой мировой войны. Обе страны пережили внезапный, резкий и тотальный коллапс империи и смену режимов, что вызвало огромные экономические трудности и политический хаос. Население двух стран ощущало себя униженным, а ее ложная имперская идентичность была травмирована во время приспособления к меньшим размерам и потерей власти, в чем обвиняло врагов, бывшие колонии или нелояльные меньшинства в своих странах… Как можно было предполагать, демократия потерпела поражение в обеих странах, и, что еще хуже, стала ассоциироваться с провалом. После этого оба государства обратились к националистической, шовинистической, реваншистской и неоимперской риторике и поддержали харизматичных вождей, которые обещали восстановить национальную славу, возродить силу государства и завоевать уважение на международной арене. Руководители двух государств быстро восстановили авторитарные системы – и большинство граждан их поддержали в этом… В отличие от Германии, Россия Путина – это крайне слабое государство (petro-state – страна, в которой государство и энергетический сектор тесно взаимосвязаны; политические, экономические и соци-

345

альные отношения в ней организованы вокруг добычи сырья)… Соединение великодержавной агрессивности с принципиальной слабостью ведет Россию к “перенапряжению” сил. В намерениях и амбициях она выходит за границы возможного. Это только увеличивает хрупкость российского государства, усиливает напряженность в экономике и дестабилизирует страну” [41].

Другой сценарий развития России рисуют сторонники циклической трактовки новой и новейшей истории этого государства А. Ахиезер, Р. Вишневский, В. Пантин, Н. Розов, А. Янов. По мнению доктора философских наук Розова, удачно обобщившего данные теоретические модели, на смену политики отката Путина непременно придет новая оттепель, хотя бы потому, что Россия в течение последних 200 лет не может преодолеть цикличности своего развития: колебаний между реформами и контрреформами. Другое дело, насколько глубоким отступлением от свободы к тоталитаризму будет путинская политика и удастся ли грядущим реформаторам вырваться из плена цикличности? Причины колебательного движения России между реформами и контрреформами Розов видит в особенностях ее политической культуры.

“Механизм, порождающий российские социально-политические циклы, отнюдь не является отдельной от людей объективной структурой – напротив, он реализуется через сознание и деятельность людей. Проявляющаяся в этих циклах стереотипность понимания ситуаций и действий указывает на устойчивые, воспроизводящиеся в поколениях свойства сознания и поведения… Хорошо известны два главных ценностно-символических ядра российской политической культуры, вокруг которых кристаллизуются веками воспроизводящиеся идеологии (вольнодумие и державность, западничество и славянофильство, демократия и патриотизм). Эти ядра, присутствующие практически в каждом русском человеке, можно представить в виде следующих склеек смыслов: порядок – Великая Россия – сильное государство – “сильная рука” – страж социальной справедливости – прогресс через принуждение – русская традиция – православие – духовность – служение Родине – жизненные тяготы – многотерпение. Свобода – борьба с властью – европейская культура – прогресс через освобождение – веротерпимость или атеизм – индивидуализм – полная независимость от государства – личная выгода – бездуховное богатство – рвачество.

Выявленная выше “размашистость” динамики российского общества во многом определяется неустойчивой идентичностью элит и населения, их само­ отождествлением то с одним, то с другим ценностно-символическим ядром. Негативная идентичность (самоопределение через отрицание чужого) действительно имеет широкое распространение в современной России, но лишь как исторически временное состояние той самой неустойчивой идентичности в период социального разочарования, постимперского унижения и уныния… Механизм, порождающий российские циклы, отнюдь не сводится ни к культурным ценностям и символам, ни к психологическим установкам. Третий важнейший его элемент – социальные структуры (отношения и институты)… Отсюда следует вывод кардинальной значимости. Для преодоления болезненных российских циклов необходимо существенно модифицировать внутрен-

346

ний механизм, порождающий эти циклы, и поскольку данный механизм имеет тройственную природу, эффективно воздействовать на него можно только комплексно (на психологические установки, на культурные символы и ценности, на социальные структуры)” [42].

Таким образом, современная российская политическая культура формируется под воздействием разнородных факторов: традиционных ценностей, посткоммунистического сознания, либеральнодемократических идей. Различные поколения россиян по-разному воспринимают их влияние. В силу многих причин в России до сих пор не сформировалось единое ядро политической культуры, что создает серьезные проблемы для стабильности политической системы в долгосрочной перспективе.

5. Артикуляция интересов и группы интересов

Правящая элита. Хорошо известно, что в СССР процесс подбора и расстановки кадров находился под полным контролем КПСС. На каждом уровне иерархии управления партийные организации располагали своим списком должностей, которые замещались строго с их

согласия: в госаппарате, армии, спецслужбах, СМИ, университетах и т.д. Так сложилась система номенклатуры, которая эволюциониро-

вала в особую социальную группу или правящий класс. Демократизация в конце 80-х – начале 90-х гг. ослабила партийную

номенклатурную систему. Однако, несмотря на то, что к управлению пришло большое количество новых людей, старые кадры в основном сохранили свои привилегированные позиции и смогли адаптироваться к радикальным переменам. Особенно это касается региональных управленцев. В 1992 г. администрация Ельцина заказала специальное исследование, посвященное анализу судьбы бывших “первых лиц” регионов РФ: первых секретарей обкомов и горкомов КПСС, а также председателей облисполкомов (табл. 15.1).

Таблица. 15.1. Циркуляция региональных российских элит после 1991 г. [43].

347

Эти данные свидетельствуют о том, что старая правящая элита сохранила себя практически во всех регионах России: 88% ее представителей остались в своих областях и городах и занимают там высокие руководящие посты. Самое поразительное, что 38% первых секретарей областных организаций КПСС занялись бизнесом и перешли на работу в частный сектор экономики. Данный факт доказывает, что партийная и государственная элита осознала необходимость перехода от модели власть – собственность, господствовавшей в советскую эпоху, к более устойчивой и выгодной для нее модели собственность – власть, возникшей в результате перестройки. Выборы в местные органы власти (в законодательные собрания, а затем губернаторские) внесли незначительные изменения в эту картину.

По мнению российского исследователя А. Яковлева, применительно к политическим и экономическим преобразованиям конца 80-х – начала 90-х гг. можно говорить о взаимодействии четырех условных групп интересов в российской элите. Это – старшее и младшее поколения в рамках номенклатуры, а также старшее, более идеалистическое, и младшее, более прагматичное и циничное поколение интеллигенции. При этом, в отличие от стран Восточной Европы, в России интеллигенция не представляла собой некую контрэлиту с иными ценностными установками, но была тесно интегрирована в советскую систему.

“В первые годы перестройки борьба за власть шла внутри номенклатуры, причем ее младшее поколение активно использовало демократические и рыночные лозунги для того, чтобы подвинуть старших товарищей. Интеллигенция в целом в этот период поддерживала младшее поколение номенклатуры, подпитывая его новыми идеями. Но если старшее поколение интеллигенции при этом, скорее, ориентировалось на реформирование существующей системы и построение социализма с человеческим лицом, то младшее поколение – во многом представленное комсомольскими активистами – в значительно большей степени стремилось к извлечению частных выгод из сложившейся ситуации и из личной близости к власти. Как раз на этой базе возникла так называемая комсомольская экономика (вариант откупа по отношению к более молодым коллегам, так как в советской системе отсутствовал нормальный механизм смены поколений номенклатуры)… К 1989–1990 гг. управление страной в основном перешло в руки младшего поколения номенклатуры. Одновременно во власть частично пришли идеалистичные представители старшего поколения интеллигенции. С этого периода, на наш взгляд, между младшим поколением номенклатуры и приближенными к власти верхними слоями младшего поколения интеллигенции начинается своего рода соревнование за контроль над советским наследством. Именно к этому периоду относится акционирование части крупных предприятий, разрешение так называемой аренды с выкупом для средних и небольших предприятий, а также трансформация отраслевых министерств и ведомств в концерны и ассоциации… Младшее поколение номенклатуры ориентировалось на постепенную, “ползучую” трансформацию старой системы. Напротив, более образованное и более энергичное молодое

348

поколение интеллигенции для достижения своих целей сделало ставку на радикальный слом существующего режима. При этом, опираясь на близость к российским властям, эта элитная группа смогла использовать новые возможности в интересах развития своего бизнеса, а в дальнейшем – для закрепления своих политических позиций. И если августовский путч 1991 г. можно рассматривать как последнюю попытку сопротивления со стороны старшего поколения номенклатуры, то с расстрелом Белого дома и роспуском Верховного Совета РСФСР осенью 1993 г. советская номенклатура как влиятельная социальная группа, на наш взгляд, фактически была отстранена от политической власти на федеральном уровне. Этого, правда, не произошло в большинстве регионов, поскольку верхушка интеллигенции традиционно была сконцентрирована в Москве и других крупных городах. В регионах во многих случаях власть до сих пор остается в руках представителей старой партийнохозяйственной элиты.

Существенно то, что как в центре, так и в регионах новые люди, пришедшие во власть в начале 90-х гг. под лозунгами демократических и рыночных реформ, на практике руководствовались собственными, сугубо частными интересами.

Ирезкое ослабление государства в этот период было отнюдь не случайным. Оно позволяло новой правящей элите устранить старые механизмы централизованного контроля… и одновременно институционально (в рамках приватизации) упрочить свои позиции. При всех различиях во взглядах на политику реформ в данном вопросе позиции младшего поколения советской интеллигенции и младшего поколения советской номенклатуры вполне совпадали. Обе группы были заинтересованы в скорейшем получении контроля над тем имуществом, которым управлял старый советский бюрократический аппарат.

Игосударство не должно было помешать им в этом… После финансового кризиса 1998 г. и прихода Путина к власти не произошло кардинальных изменений в составе российской элиты. К власти пришли представители ее “второго эшелона”. На федеральном уровне в результате политики Путина заметно ослабло влияние региональных лидеров, олигархов и московской элиты. Также существенно менее значимой стала роль СМИ и судейского корпуса. Усилилось значение силовых структур, а также выходцев из Санкт-Петербурга. Каждый четвертый представитель путинской элиты является выходцем из военной среды. При этом особенно высокая доля представителей армии, ФСБ, МВД и других силовых структур характерна для аппаратов полномочных представителей президента в федеральных округах” [44].

Таким образом, современная российская элита представляет собой причудливый симбиоз “новичков” и “старой гвардии” c сильным преобладанием последней в регионах. Изменился способ формирования элиты, на смену номенклатурному принципу назначений пришли выборы, которые, однако, с каждым годом становятся все

менее конкурентными и свободными.

Группы интересов. Коммунистическая идеология настаивала на том, что в СССР ликвидированы антагонистические противоречия между социальными группами, хотя и сохранялось многообразие интересов групп общества. Считалось, что они могут быть артикулированы лишь в полном соответствии с генеральной линией КПСС.

349

Профсоюзные, молодежные, женские и другие организации создавались не для выдвижения требований к правительству, а служили “приводными ремнями” от партии к различным группам общества, т.е. становились важными инструментами партийного контроля над поведением подданных. С другой стороны, в СССР существовала закулисная борьба за власть и доступ к ресурсам между институциональными группами интересов, которые не могли открыто мобилизовывать себе общественную поддержку. Поэтому преобладали неформальные способы представительства таких интересов.

Известный советолог Фридрих Баргхурн предложил подразделить все варианты артикуляции интересов в советском обществе на фракционные, секторальные и “подрывные”. Фракционная артикуляция – это борьба за влияние внутри правящей элиты (она основана на патрон-клиентельных отношениях). Секторальная артикуляция связана с деятельностью государства, министерств и ведомств и их конкуренцией за ресурсы, а также взаимодействием региональных групп интересов. “Подрывная артикуляция” в постсталинский период представляла собой активность диссидентских группировок, их критику общественного строя и предложения альтернативных вариантов развития общества и государства (она жестоко преследовалась властями) [45].

В эпоху гласности наблюдался невиданный взрыв активности неформальных объединений и их быстрая политизация и дифференциация на либерал-демократов (неозападников) и националкоммунистов (неославянофилов). Быстрыми темпами шел также процесс формирования экономических групп интересов. Они создавались предпринимателями, банкирами, фермерами, менеджерами государственных предприятий. Возникало новое рабочее движение, которому приходилось отстаивать свои интересы в условиях формирующихся рыночных отношений. Развивалась также кооперация групп интересов на уровне различных регионов России и движение

за местное самоуправление.

В 90-е гг. возник целый ряд влиятельных объединений российских предпринимателей. Крупнейшим из них является Российский союз промышленников и предпринимателей (РСПП). Он был создан

А. Вольским в июне 1990 г. и тогда назывался Научно-промышленным союзом. В настоящее время в РСПП входит более 100 отраслевых и региональных союзов, представляющих ключевые отрасли экономики, в том числе топливно-энергетическую и оборонную. Союз занимается активным лоббированием интересов российского крупного бизнеса. Он также участвует в системе так называемого социального партнерства. С 2005 г. РСПП возглавляет А. Шохин.

350

Общероссийская общественная организация Деловая Россия

представляет собой “союз нового поколения российских предпринимателей”, работающих в основном в не сырьевом и перерабатывающем секторах экономики. Организации приходится действовать “в сложных условиях при низкой рентабельности и стремительном росте цен на сырье и энергоносители, находясь под прессом тяжелого налогового бремени и административного давления, не имея доступа к дешевым кредитам и трудовым ресурсам”. В данное объединение входит 70 региональных и 35 отраслевых союзов. В настоящее время

во главе организации стоит Б. Титов.

Торгово-промышленная палата Российской Федерации является старейшим объединением малого среднего и крупного бизнеса. Оно охватывает все сферы предпринимательства – промышленность, внутреннюю и внешнюю торговлю, сельское хозяйство, финансовую систему, сервис. Палата оказывает услуги своим членам, проводит экспертизу правовых актов, содействует установлению контактов с зарубежными деловыми партнерами. Президентом палаты является

Е.Примаков.

Сфевраля 1992 г. функционирует весьма влиятельная организация Совет по внешнеполитической и оборонной политике (СВОП).

Внее входят известные политики, руководители ассоциаций бизнеса, представители силовых министерств, военно-промышленного комплекса, науки. Целью организации является влияние на политику государства. Совет занимается экспертизой законодательства, разработкой стратегических инициатив, направленных на защиту национальных интересов России.

Власти Российской Федерации реализовывали две достаточно разные стратегии по отношению к бизнесу и его организациям. Как пишет Яковлев, “если в середине 90-х гг. при Ельцине крупный бизнес до известных пределов мог диктовать власти свои условия, то при Путине, декларировавшем принцип равноудаленности олигархов, бизнес в целом был поставлен перед выбором: либо поддержка власти, либо уход со сцены. И все-таки крупный бизнес сохранил определенные рычаги влияния на политические решения, прежде всего благодаря присутствию людей из бизнеса в государственном аппарате и в законодательных органах власти. Эти рычаги, правда, теперь используются не столько для прямого лоббирования интересов отдельных кампаний, сколько для влияния на формирование общих правил игры” [46].

Врезультате экономических преобразований 90-х гг. наиболее существенные потери понесли рабочие российских предприятий. Они столкнулись с такими проблемами, как задержки выплат заработной платы, рост цен, безработица (12% в середине 90-х гг.), ликви-