sharapov_s_f_izbrannoe

и поймать. Затем награда. Противовесом в области казенной — только внутренняя доблесть человека, доблестное, несокрушимо честное служение отвлеченному принципу! Даже награды быть не может, ибо награда полагается за «отлично усердную высидку» такого-то числа лет, за ловкость, за угодничество, а иногда и за прямую пакость.

Я пробыл дней семь на ярмарке у моего приятеля и сотрудника, купца Н. М. Чукмалдина57. Вот его бюрократия его не обкрадывает! При миллионных оборотах каждая сделка у него на глазах, каждая копейка проверяется им самим. Его служащие понимают и любят дело, любят хозяина. Отношения самые товарищеские и за столом все вместе, одна семья. Но ведь так же не может вести свои дела не только государство, но даже, скажем, князь Ф. Ф. Юсупов58...

На государственной службе казенная бюрократия никакого противовеса своим низменным инстинктам не имеет. Есть люди чистого и пламенного патриотизма, для которых искушений личных нет. Но это белые вороны, да и те, лично не делая злоупотреблений, волей-неволей закрывают глаза и идут на компромиссы с другими, иначе пришлось бы разгонять всех поголовно.

Все остальные прекрасные люди, но люди, а не праведники. Свои делишки все-таки прежде казенных. А при безответственности и канцелярской тайне ничего другого не остается, как делать карьеру и копить на черный день, обеспечивать детей.

За границей та же бюрократия, но независимо от того, что немец, англичанин, француз лучше воспитаны и верны своим национальным преданиям, там есть и ответственность, есть и гласность.

Иответственность собйвенно на гласность опирается.

Яне верю в невинность Дрейфуса59, но стану на вашу, князь, точку зрения. Гласность; газеты кверху дном всю Францию повернули ради Дрейфуса. Гласность добилась своего — процесс пересмотрели, генералов ошельмовали... а Дрейфуса все-таки осудили!

Вообразите, что какой-нибудь чиновник, например, префект сделает беззаконие. Его, во-первых, разнесут газеты. Затем в парламенте пустят интерпелляцию. Скандал, и министр, чтобы самому усидеть на месте, непременно взыщет с виновного. Ему не дадут укрыться. Оттого-то нигде и не нарушается закон так грубо, как у нас.

Но и во Франции бюрократия бережется только относительно личностей граждан. В казенном деле не лучше, чем в нашем возлюбленном отечестве. Выставка, например, 1889 года60, говорят, до сих пор не могла отчета представить контролю. В морском ведомстве Бог знает что творится! Отнимите-ка у французов свободу печати — вдесятеро хуже нашего любезное отечество обворуют.

Я сказал, что бюрократия несовместима с Самодержавием. Самодержавие может допустить очень широкую свободу печати, но оно не может допустить, чтобы человека, облеченного доверием Государя, какой-нибудь писака-журналист третировал как выборного от обывателей. Но ведь если бы доверием Государя был облечен один только, скажем, министр! Нет, под царскую мантию стремится спрятаться и директор департамента, и начальник отделения, и столоначальник. Все это хочет составить одно тело, у которого министр голова, директор рука, начальник отделения палец, а столоначальник — нерв пальца, самое щупальце. Их нельзя отделить, ибо в сущности столоначальник действительно больше и важнее всех. Нервто самая рабочая сила и есть.

Господи! Сколько бы я мог вам, князь, поразительных примеров привести, как столоначальник с начальником отделения могут всю государственную машину в своей области остановить, мысли всех над собой стоящих перевернуть и Царскую волю извратить совершенно.

Как тут применять гласность? Кого тянуть к ответу? И заметьте, что людей нет, все анонимны. Ведомство такое-то, ведомство та- кое-то. Чего там во мраке и среди тайны наделали и кто именно, разберите!

Если должна восторжествовать ваша мысль о подготовке людей

и ваша, князь, скромная мечта об улучшении существующих рамок,

яскажу искренно: finis Russiae61. Нельзя улучшить то, что не для людей, а для ангелов сочинено, что нарушает самые элементарные законы психологии. Да, по правде говоря, что, вам этого привычного, тепленького и гнусненького бюрократического болота жалко, что ли? Да пусть оно пропадет!

Меня удивляет, простите за слово, ваша, князь, непоследовательность. Вы мечтаете о сильной власти. Прекрасно. Что может быть нужнее сильной власти! Но как вы хотите эту власть осуществить? Возможна ли эта сильная власть, когда она вся разошлась по рукам?

Вообразите, что министр затевает бурю:

—Подать такого-то! Это вы сделали? — Нет, ваше-ство, не я, это X. - Подать Икса! — Нет это не я, мне Игрек приказал. — Подать Игрека! — Я ничего не мог, у нас циркуляр был. — Подать сюда циркуляр! — Господи Боже, сам подписывал. — Кто мне этот дурацкий циркуляр подсунул? — Зет...

АЗета уже поминай как звали. Он уже Департаментом Воздаяний ворочает. Да и циркуляр составлен по форме, совсем правильно.

Посмотрите, князь, на все наши дела и скажите, положа руку на сердце: по ком должна ударить сильная власть? Где объект удара, где виноватые? Их нет и никогда не будет, ибо все делается по приказанию, каждый шаг заранее обеспечен от ответственности,

каждый чиновник заранее высмотрел лазейку. Гроза. Все нырнули,

как утки, в воду, и Комиссия наблюдения над Комиссией построения может греметь сколько ей угодно. Помните Игнатьевский62 циркуляр об устранении хищений и неправды? Кажется, с этого циркуляра самые хищения-то у нас и пошли.

Втом-то и дело, что элементарнейшим образом нарушается психология, перепутываются все страсти, выходят из гробов всякие фантомы и чудища. Вам угодно смотреть на самоуправление, как на узурпацию власти, как на ее отступление (впрочем, в нашей нынешней полемике вы, князь, на эту точку не становились, вы говорили это по другому поводу), ну, а я, исходя из того, что Самодержец отнюдь себя не ограничит, если поручит такие-то местные дела ведать выборным людям, утверждаю, что самоуправление есть освобождение власти, есть укрепление власти, есть торжество идеи власти.

Заметьте, князь, я ни в грош не ставлю либеральные идеи о правде и всемогуществе всероссийского suffrage universel63. Это величайшая ложь и гнусность, может быть, даже похуже бюрократии. В моих словах даже малейшего отголоска нет тех веяний, по которым Россия должна постепенно «прогрессировать», пока не придет к «новейшим свободным формам государственности» и т. п. Я фанатический сторонник идеи Самодержавия, но я признаю только одного Самодержца, которому мы присягали, а всю толпу чиновников хотел бы видеть в самых строгих рамках закона. Но, увы, это невозможно. Бюрократию я именно потому и отрицаю, что для нее никакой закон не писан и что ни под какую законность ее не подведешь.

Самоуправление уже одним тем хорошо, что там нет ни канцелярской тайны, ни безответственности. Там все на виду, там все подлежит критике и разбору там некуда скрыться. Кто же мешает поставить агентов самоуправления, выборных людей под самый строгий контроль, под самую строгую ответственность перед центральной властью? Кто отнимает от власти право каждую минуту ударить на голову виноватого? Кто мешает его устранить, уничтожить, раз им нарушен закон или он негоден к делу?

Нужно именно найти объект для удара, чтобы гром мог каждую минуту раздаться с высоты Престола и найти виновных. А это будет только тогда, когда Самодержавная власть будет только в руках Самодержца, а доверием его будут пользоваться лишь те, кто непосредственно близ него и которых он знает. Все остальное может управляться или передачей власти сверху из рук в руки, во мраке и безответственности, или самоуправляться. Третьего ничего нет.

В заключение позвольте сказать, князь, что вы не правы в нашем последнем выводе, будто школа делает уже бюрократов. Мое возражение будет кратко. Вся лучшая сила России сейчас столпилась в канцелярии. Но земство все-таки работает недурно, канцелярия не годится никуда. Попробуйте обменить. Вы увидите удивительное самоуправление даже при нынешних условиях, ну, а что будет с департаментами, этого даже себе и представить нельзя.

VIII. Из «Дневника» кн. В. П. Мещерского

(Вторник, 31 августа, № 67)

Продолжаю свою полемику с С. Ф. Шараповым по поводу его третьего, в нынешнем номере помещаемого, возражения. Темой этого возражения служит вопрос: возможно ли улучшить бюрократию?

О, скажу я моему оппоненту, мы договорились до сути вопроса, это правда, но в то же время и до самого больного места.

Проживши шестьдесят лет жизни, в течение которой, разумеется, главная доля мыслей была посвящена моему дорогому Отечеству, я грустно иду к западу своему не потому, что этот запад — конец жизни, а потому, что прожитая жизнь зародила в душе тяжелый недуг в виде вопроса: образованное ли мы в самом деле

105

СЕРГЕЙ ФЕДОРОВИЧ ШАРАПОВ

государство или играем только комедию, стоя на помостках, совершенно равнодушные к той жизни, из которой мы берем разыгрываемый нами репертуар?

Вы не щадите темных красок для обрисовки губительных сторон нашей бюрократии, и чем мрачнее вы рисуете ее картины, тем светлее и краше вы разрисовываете те картины благополучия, которые получились бы от осуществления вашего проекта широкого местного самоуправления. Но, Бога ради, будьте беспристрастны и сознайтесь, что эти светлые картины пока только мечты и гипотезы. Сама жизнь не дала вам никакого права предсказывать, что самоуправление широкое и ответственное в девяти областях будет лучше, чем самоуправление, стесненное и безответственное в 36 губерниях.

Вы рисуете себе картину ответственности вашего будущего земства перед грозной Немезидой64. Допущу даже, что она будет в трех лицах: в виде суда, в виде контроля и в виде печати. Но скажите, разве государство, когда оно христиански образованное, только тогда обеспечено в своей жизненной силе творчества и развития, когда его граждане страшатся этих трех пугал Немезиды? Нет, скажу я, в государстве образованном, где кипит и струится здоровая народная жизнь, должно быть нечто выше, как нравственный двигатель, страха ответственности перед образами людского суда. Это любовь к Родине, любовь к правде, сознание святости своего долга перед Богом и своей совестью, и наконец, живое действие на душу прекрасных преданий своей истории и высоких идеалов духовного мира.

И вот, когда в народе рядом с равнодушными, с эгоистами, с бесчестными и с преступниками выступают благородные люди на сцену жизни для борьбы с 1гими не по приказу, а в силу душевной потребности отдавать свою жизнь духовную на пользу Родины с тем же безграничным самоотвержением, с каким солдат отдает свою жизнь на войне, тогда этот народ есть действительно образованное государство.

Увы, вот этого-то признака я не видел и не вижу в той жизни нашего государства, где вы браните бюрократию, а я браню земство совершенно по одинаковым причинам.

Взгляните на недавнее прошлое. В 1855 году воцарился в России далеко недюжинный государь65. В его проникнутой любовью и к России, и к человеку душе мало-помалу начали зарождаться прекрас-

101

Россия будущего

ные и высокие стремления к самым священным и действительно благим задачам устроения счастья своего народа. Его душе, горевшей нетерпением увидеть это счастие, все, что могло к нему вести, казалось и возможным, и нужным. Оттого все реформы шли так быстро одна за другою и точно со всех концов Русской земли Царево сердце огнем его любви зажигало зарю возрождения. И она зажглась. Но зачем все, что началось с такою верою Царя во благо этой зари, кончилось кровавым заревом 1 марта? Оттого, увы, что Царь-реформатор не нашел в своих сотрудниках достойной чистоты его желаний помощи, оттого, увы, что эти русские люди, его сотрудники, и в петербургской бюрократии, и там, на широком раздолье местной провинциальной жизни, служили своим личным интересам, личным доктринам, личным чувствам, личным увлечениям, но не служили самостоятельно великой безличной идее народного блага.

Когда оно свершилось, это 1 марта, я уже был не молодым, и, стоя среди народа на площади перед дворцом, под гнетом страшного хаоса мыслей и чувств, я запомнил, как родился в душе вопрос, этот роковой вопрос, засевший недугом в душу: государство ли мы христиански образованное или скопище людей, случайно и искусственно сложившееся в форму государства? И тогдашними размышлениями отвечу вам теперь. Если бы в царствование Александра II русское дворянство, освободив крестьян, задалось задачею жить

вдеревне для их руководительства из любви к своей Родине, если бы это же дворянство своими лучшими людьми наполнило земские учреждения и из той же любви к Родине сочло бы своим долгом сделать из земской службы широкое поприще для забот о народном благе, если бы это же дворянство, внимая голосу Царя, взяло

всвои руки образование — высшее, и среднее, и низшее, словом, если бы рядом с чиновниками вошла в государственную жизнь

могучая рать русских людей, движимых только любовью к своей Родине, и на арене жизни Ормузд66 и Ариман67 имели бы свои борющиеся друг против друга равные силы, то неужели было бы возможно 1 марта, неужели бы теперь мы дошли до полного экономического разорения крестьян и дворян, неужели бюрократия одна Царила бы в России как двигатель жизни, неужели бы вам пришлось сочинять проект спасения России посредством широкого местного самоуправления?

107

СЕРГЕЙ ФЕДОРОВИЧ ШАРАПОВ

С этими мыслями я доживаю свой век и теперь. Под влиянием этих мыслей я не верю никаким проектам возрождения России по приказу. Не верю никаким реформам: ни конституционным западным, ни славянофильского самоуправления. Но увидев на деле, как быстро и глубоко безнародная школа развратила все наше образованное общество, и в центре, и везде на местах внутренней жизни, я говорю себе, что если так скоро безнародная школа испортила образованную Россию, то спасти ее может только та же школа, но народная. Только она может постепенно создавать людей, готовых служить своему государству по долгу любви к нему, и когда таких людей создастся в русском государстве много, тогда само собою процесс жизни сделает здоровые духовные силы народа сильнее искусственных силенок бюрократии. Но, как я всегда говорил, огромным подспорьем для этой будущей миссии школы была бы разумно предпринятая правительством задача децентрализации.

В заключение скажу, что бюрократию можно улучшить теми же способами, какими можно улучшить земство. Об этом после.

IX. Два примера самоуправления

(Письмо С.Ф.Шарапова. Из «Гражданина», №68)

Ваше последнее мне возражение, многоуважаемый князь, есть chef d'oeuvre68 публицистики. Искренне вам это говорю! Совершенно не соглашаясь с вами в основе, или, лучше сказать, глядя на нашу жизнь с совершенно иной точки зрения и иначе ее понимая, я с восторгом читал ваши чудные строки об Александре II. Перо само просится вам отвечать, ибо ваша мысль не спотыкается, не блуждает туда и сюда, а идет стройно и, захватывая в немногих словах страшную глубину, рельефнейшим образом выделяет ошибочные положения от верных. Пойду за ходом вашего рассуждения.

На склоне дней вы ставите и не решаете такой поистине фатальный вопрос: «Образованное ли мы в самом деле государство, или играем только комедию, стоя на помостках, совершенно равнодушные к той жизни, из которой мы берем разыгрываемый нами репертуар?»

Какой страшный пессимизм мог подсказать такой вопрос! А ответ сам просится. Конечно, комедию. Комедия наше просвещение,

101

Россия будущего

выпускающее полированных дикарей, чуждых всяким преданиям

иготовых идолопоклонничать и перед Марксом69, и перед Ротштейном70, и перед двадцатым числом. Комедия — наши суды, истощающиеся в юридических тонкостях и кассационной казуистике

ицелыми годами тянущие пустой процесс. Комедия наши железные дороги с их дворцами-вокзалами и шикарными вагонами, окруженные нашей голодной и разоренной деревней с вырубленными лесами и выпаханными полями, с жилищами, где свежий человек задохнется от грязи и смрада, с дорогами, полгода непроездными,

инищетой, нищетой без конца. Комедия — наши народные школы с голодным учителем и босыми ребятами, которых родители не пускают в школу, ибо с восьми лет мальчик уже нужен как работник. Комедия — наше самоуправление, комедия — наша земская медицина, комедия — наша статистика, все, со всех сторон комедия, на подкладке величайшей из мировых трагедий. А эта трагедия — 130-миллионный народ, талантливейший и жизнеспособнейший изо всего арийского племени, тихо, без протеста и бунтов, только со слезами и сдавленным стоном, угасающий в самом расцвете своего исторического поприща, как жертва... даже не чьей-нибудь злой воли, а простых недоразумений!

Народ, великие гении которого пытались произнести миру новое слово! Народ, который чуть не стал во главе мировой цивилизации, чуть не открыл собою новой полосы в исторической жизни земного шара... Вы знаете, князь, про какой момент я говорю? Про ту самую зарю, зажженную бессмертным духом и самодержавною волею Александра Второго, про которую вы говорите.

Но возвращаюсь к нити ваших мыслей. Вы говорите: «Будьте беспристрастны и сознайтесь, что эти светлые картины пока только мечты и гипотезы. Сама жизнь не дала вам никакого права предсказывать, что самоуправление широкое и ответственное в девяти (т. е. в 18 у меня!) областях будет лучше, чем самоуправление, стесненное и безответственное в 36 губерниях».

Нет, князь, простите, я именно из жизни это взял. Привожу вам Два поразительно ярких примера. Первый из русской истории. Не знаю, читали ли вы в свое время ряд замечательных статей П. Д. Голохвастова71 в «Руси» 1883 года под заглавием «Земское дело в смутное время»? Эти статьи представляют детальный разбор помещенной в издании Актов Археографической Комиссии сотни или

109

СЕРГЕЙ ФЕДОРОВИЧ ШАРАПОВ

больше грамот, которыми ссылались между собою земства и города северо-восточной Руси в первой четверти XVII века. Иоанн Грозный72 дал русскому северо-востоку почти полную земскую автономию. Самоуправление так окрепло и шло так свободно и стройно, что в то время, когда государственная власть разложилась и исчезла, верхний класс и столица, развращенные до мозга костей, бросались от «вора» к «вору» и кончили избранием на царство инородца и иноверца Владислава73; земская Русь, по-видимому, раздробленная, некультурная, вдруг собственным почином двинулась на освобождение столицы, на очищение территории от врага и на воссоздание Русского государства! Этих страниц нельзя читать без глубокого волнения. И не в Минине, не в Пожарском тут дело, а в самоуправлении русского северо-востока, в том удивительном гражданском и патриотическом воспитании, которое дала народу его «земская изба». Что поделали бы Минин и его друзья, если бы в каждом городишке, на всем пространстве этой половины Руси еще раньше Минина не было подробно обсуждено, какая опасность грозит государству, не было уже порешено выставить по стольку-то человек от сохи и собрать по стольку-то алтын? А раньше этого эти самые города снеслись друг с другом и выработали общий план действий. У всех была одна мысль: спасать центр государства, спасать святыню Московскую, — связь духовную Русской земли, спасать престол Царский — ее связь политическую, ее единство. Почему был возможен и этот патриотизм, и эта верная мысль, так овладевшая сердцами и умами? Да только потому, что северо-во- сток самоуправлялся и ценил свою свободу и распорядки. Ни из Новгорода, ни из Пскова, где тот же Иоанн Грозный доканал самоуправление, не двинулся к Москве ни один человек. Эти области давали только «лихих людей».

Неужели этот пример ничего нам не говорит? А раскройте-ка исследование покойного графа Д. А. Толстого — «Историю финансовых учреждений России» да взгляните, что такое было древнее русское самоуправление у этих сиволапых поп-Третьяков, Ивашек да Никишек! Полный народный кадастр был, подоходный налог был выработан и введен, то есть то было, о чем современные государства едва смеют мечтать! Тогдашних финансовых земских раскладок многих мы сейчас и разгадать не можем, а только знаем, что это было в своем роде совершенство.

101

Россия будущего

И при этом ни одной школы. Учили по азам да по херам, считали на пол-чети да на пол-пол-третьи, земские сметы составляли на бирках да на бересте! А что за мудрость проявляли эти сиволапые на бесконечных во все царствование Михаила74 тянувшихся земских соборах! Пчелы не выводят так свою матку, как земская Русь вывела династию Романовых, дав им твердый завет — Самодержавие на основе самоуправления.

Другой, еще более разительный пример — Финляндия. Что это такое как этнографический материал? Раса едва ли не наиболее обделенная Господом Богом. Мрачная, унылая, без инициативы, без горизонтов, молча стушевавшаяся, уступив свои земли славянам и уцелевшая только там, куда славяне не дошли, где природа мачеха, где камень, туманы, болота и зима. Народ без истории, завоеванный сначала шведами, затем нами. Русские Цари заботятся о своих новых подданных, делают что могут, но дело идет туго. Теплится маленькая культура, маленький патриотизм, собираются народные песни, коечто вырабатывается, но лишь кое-что. Финляндии нечем блеснуть перед миром.

Заря света и свободы загорается одновременно и над Россией,

инад Финляндией. Что вышло там и здесь? У нас эта заря стала заволакиваться тучами чуть не с первых же дней, а кончилась вечно позорным 1 марта, в Финляндии из зари взошло солнце и на скалах

иболотах осуществились поистине чудеса.

Вам известно, князь, что похвалы внутреннему строю, просвещению, трезвости, хозяйству, честности финнов стали общим местом. Это утверждают даже националисты-обрусители. Но они говорят при этом: «Еще бы, на наш-то счет!» Но ведь это же вздор. Я был в Финляндии несколько раз, заглядывал в ее статистику, интересовался ее делами, говорил с ее выдающимися деятелями, все с одной упорной целью. Мне хотелось выяснить себе: почему тут, на голых скалах, у полярного круга выросла вот такая цивилизация, а на орловских и тамбовских черноземах пропало и то, что было во времена крепостного права?

И я этот вопрос себе выяснил. Могу громко и уверенно говорить об этом. Либерал-западник скажет вам, что все это сделала свобода и конституция и попадет пальцем в небо, потому что я ему покажу Сербию и Болгарию, где конституция еще махровее, покажу ему Грецию...

111

СЕРГЕЙ ФЕДОРОВИЧ ШАРАПОВ

Не свобода и не конституция, а самоуправление под знаменем Самодержавия, вот что сделало Финляндию тем, что она есть, то есть культурнейшим уголком Европы, образцом сочетания порядка и свободы и просвещеннейшей страною. Прочтите-ка описание финских крестьянских университетов! Взгляните, как баронский герб уважается в хижине и как уважается хижина в баронском доме! А патриотизм финский, от которого по образному выражению одного местного поэта «скалы расплавляются!»

Финляндия не глупой травли заслуживает, а самого глубокого и пристального изучения. Какой чудовищный в самом деле факт: жалкое, почти ничтожное, вымиравшее племя возродилось, воскресло, дало свою национальную культуру, искусство, литературу, поднялось до благосостояния, едва возможного при данных естественных условиях, а великий мировой народ, явивший в истории чудеса мудрости, здравого смысла, самопожертвования, терпения, упал так низко, что его выдающиеся люди серьезно задумываются над его судьбой?

Неужели же не ясно, откуда это? Финляндия выделилась из сферы действий русской бюрократии. Финляндия — самоуправляющаяся страна, а наверху Самодержавный Царь, к которому она прикасается непосредственно. То, что нужно Финляндии, всегда дойдет до Царя, нигде не провалившись под сукно, нигде не задержанное никаким средостением. То, чего захочет Царь, будет выполнено

вФинляндии, не исказившись, во всей полноте, если это веление Царя будет передано непосредственно. Никакой конституции нет

вФинляндии, Монарх русский только обещал финнам и обещал добровольно не делать перемен в трех основных пунктах их жизни без согласия земских чинов. Какая же это конституция? Это только земское самоуправление большой области, да и обещание это выманили финны только потому, что инкорпорировались они ведь

вчужую империю, стали подданными чужой для себя династии. И не

взащиту от Самодержания Царя понадобилось им это обещание, а как гарантия от самовластия бюрократии, от вдохновений разных гг. Грингмутов и Мессарошей.

Ивот посмотрите, что выработалось в Финляндии: сословность самая полная, даже с четырьмя особыми сеймами, и вместе с тем полное единство. Самоуправление и «парламентаризм» без ответственных министров, без кризисов и свержений кабинетов. Цензу-

101

Россия будущего

ра, и довольно строгая — и свобода печати, истинная, широкая. Чиновники — и полное отсутствие бюрократического духа. Свобода в самом лучшем смысле этого слова и драконовская законность. Власть циркуляра кончается в Белоострове, в Териоках уже царит закон, иногда грубый, дикий, но почитаемый, как святыня. Все это вместе создало школу, не здание, где сидят и долбят книгу ученики, а школу жизни, школу всего быта и всей обстановки, при которой тупой, жалкий, пришибленный судьбою финн перерабатывается постепенно в первого культурного человека Европы.

Чем же это все достигнуто, как не самоуправлением? Да, князь, финны себе не поставят вашего второго, ужасного поистине вопроса: «Государство ли мы христиански образованное, или скопище людей, случайно и искусственно сложившееся в форме государства?»

Мое письмо затянулось, а я еще не ответил вам на самый главный пункт вашего дневника от 31 августа. Вы ставите вопрос, почему в России великие реформы Царя-Освободителя дали такой горький плод? Почему мы не сделали того, что сделала с собой Финляндия, мы, находящиеся в неизмеримо лучших условиях?

На этот вопрос есть у меня ответ, выстраданный на земле, в деревне, именно выстраданный и пережитый. Но чтобы этот ответ дать, я попрошу удержать за мною слово еще на один номер. Вы знаете, что возражать и оправдываться труднее и требует больше места, чем ставить вопросы и делать положительные указания. Итак, до четверга.

X. Из «Дневника» кн. В. П. Мещерского

(Пятница, 3 сентября, № 68)

Мой оппонент С. Ф. Шарапов в нынешнем номере приводит два примера самоуправления. Я беднее его; я привожу один только пример того сильного действия, которое для достижения своей цели может иметь школа. Когда Императору Николаю I сказали, что в университете недостает профессоров со знанием и с хорошим педагогическим направлением, он приказал учредить профессорский институт с тем, чтобы этот институт поставлял хороших профессоров. Казалось бы, что труднее такой задачи, если принять в сообра-

113

СЕРГЕЙ ФЕДОРОВИЧ ШАРАПОВ

жение, что кроме знания от хорошего профессора требуется дарование? А между тем, как ни трудна была эта цель, она была достигнута потому, между прочим, что местом для учреждения этого института Император Николай избрал не столицу с ее множеством искушений, мешающих науке, а город Дерпт, где университет славился своим серьезным научным образованием. Через несколько лет явилась целая плеяда профессоров, которых отличительная черта заключалась в том, что они не только обучали науке, но и внушали к этой науке интерес и имели нравственное влияние на учащихся, как личность и как авторитет. Нескольких таких профессоров

япомню, учившись в их аудитории, и помню также, как бледен

имелок в сравнении с этими профессорами был тип новейшего профессора.

Япривожу здесь пример, как доказательство того, что возможно, ясно определив цель, создать школу для ее достижения. Этим

яхочу сказать, что если у преобразователей нашей школы хватит настолько любви к Отечеству, настолько энергии и стойкости, настолько знания молодежи нашей, чтоб наши среднеобразовательные школы устроить так, чтоб учили в ней живые люди, вдохновляя любовью к своей Родине и вся школа была обставлена не только живыми людьми, но и живыми занятиями, развивая тело, ум и сердце, то ни малейшего нет сомнения, что через несколько лет Россия бы не узнала своих бюрократов. Она бы нашла в них людей, которые занимались бы государственным делом так, как занимались они учениками в школе науками: с живым участием, без отупелых мозгов, без малокровных нервов, без пренебрежения

кподвластному человеку.

Г. Шарапов убежден в том, что зло нынешнего бюрократизма, как ему присущее, неизлечимо.

А между тем, я помню, как на своем чиновничьем веку я поражался различием между одним и тем же департаментом в руках живого человека и в руках мертвого. В руках живого человека всякий имел

'немедленный доступ к директору департамента, всякая просьба немедля выслушивалась и принималась к производству, всякое дело по заведенному порядку двигалось быстро, нигде ничего не залеживалось. И сколько раз мне приходилось слышать, как просители по делу благословляли этот департамент. Благодатный секрет заключался в том, что свойство живого человека директор департамента

101

Россия будущего

умел передавать всем своим подчиненным. Совершенно противоположное происходило в департаменте, где директор был тип сухого и мертвого бюрократа. Его дух мертвого формализма проникал во все скважины его подчиненных, во всякую бумагу департамента, во всякую щель шкафа, во всякое дыхание его атмосферы. И когда я видел, как всемогуще действие одного лица на целый департамент, я понял, что бюрократизм в нашем делопроизводстве не есть его неотъемлемая принадлежность, а есть дух, исходящий от лица, стоящего во главе части, который по тому самому может ослабляться и усиливаться, а следовательно, может и уничтожаться.

И потом есть способ в наших центрах значительно уменьшить действие бюрократизма. Стоит только уменьшить надобность переписки, которая и есть главная причина чрезмерного бюрократизма. Способ этот весьма прост. Стоит только устроить в Петербурге центральный административный совет с представителями от каждого министерства, в котором рассматривались бы и решались все дела по представлениям губернатора. Можно было бы разделить Россию на четыре района с тем, чтоб этот центральный совет имел четыре сессии. В каждую сессию являлись бы губернаторы и губернский предводитель дворянства, как представитель земства известного района, и докладывали бы совету все дела, требующие заключения или решения того или другого министерства. Представители министерств, со своей стороны, докладывали бы раз или два в неделю по этим делам каждый своему министру и в течение недели все докладываемые дела разрешались бы без остановок. Губернатору не нужно было бы много писать и, как теперь, бегать по департаменту и выжидать, как проситель, приема у любого директора департамента. К тому же этот совет был бы для губернаторов и предводителей ежегодным экзаменом, на котором сразу способные люди отделялись бы от неспособных, что теперь не всегда легко сделать, так как иногда бывает, что способный правитель канцелярии маскирует собою на письме неспособного губернатора. Но затем еще многое, что имею сказать по поводу прекрасной в нынешнем номере статьи г. Шарапова. Но это впереди, и я бы очень желал, чтобы наш спор, основанный на взаимном уважении к убеждению спорящей стороны, длился долго.

115

СЕРГЕЙ ФЕДОРОВИЧ ШАРАПОВ

XI. Что погубило дворянство?

(Из «Гражданина», № 69)

Перехожу ко второй половине моего ответа. Вы, князь, говорите: «Если бы в царствование Александра II русское дворянство, освободив крестьян, задалось задачею жить в деревне для их руководительства из любви к своей Родине, если бы это же дворянство своими лучшими людьми наполнило земские учреждения... взяло в свои руки образование... и т. д., неужели было бы возможно 1 марта, неужели бы теперь мы дошли до полного экономического разорения крестьян и дворян, неужели бюрократия одна царила бы в России, как двигатель жизни, неужели бы вам пришлось сочинять проект спасения России посредством широкого местного самоуправления?» Вот, поистине, неожиданные для меня строки из-под вашего, князь, пера! Нечего делать, давайте поменяемся ролями. Вы, защитник дворянства, становитесь в роль прокурора, позвольте мне на

минуту занять адвокатскую кафедру.

Разве дворянство наше добровольно отказалось от указываемой вами роли? Разве оно разбежалось с земли так себе, по легкомыслию, или по пристрастию к городской жизни? Да есть ли еще на свете или, лучше сказать, был ли на свете другой класс, который бы так любил свою землю, свою усадьбу, свое поле, так страстно за него держался, как наше покойное, увы, дворянство? Крестьянин, при всей своей привязанности к земле, уходил с нее легче, чем барин, может быть, оттого, что ему хуже жилось. Но дворянин только и рвался, что на землю. Огромное большинство наших отцов и дедов послужит, бывало, до второго чина и скорее рвется домой. Оставались в городах или в строю только бедные дворяне из многочисленных семей, да и у тех всю жизнь наполняла мечта вернуться в свой старый деревенский угол или завести себе новое «дворянское гнездо». Огромная часть дворянской колонизации шла этим путем...

А наши дворянские деревни из размножившихся и окрестьянившихся мелкопоместных! Люди предпочитали лично за соху становиться, но в город, в канцелярию, не шли...

Эту любовь к земле ряд поколений с молоком матери в себя всасывал. Она и сейчас у нас, как атавизм, в крови сидит. Дайте малейшую возможность, все в деревню поголовно уедем, опустеют от дворян не только канцелярии, но и банки, и акционерные прав-

101

Россия будущего

ления... Мы видели, как бросилась дворянская молодежь в деревню в 70-х годах... И опять не могла она там укрепиться, опять ее выгнали оттуда...

Да, выгнали! Это самое мягкое, самое вежливое слово. Экономически выгнали!

Существует ходячее, установленное нашею глупой «обличительной» литературой мнение, будто дворяне во времена крепостного права ничего другого не делали, как ели, пили, развратничали, травили зайцев да издевались над своими рабами. Кончилось крепостное право, и нечего стало делать в деревне. К новым условиям люди примениться не захотели, труда боялись и т. д., и т. д.

Но если бросить эту забытую теперь литературу, последним представителем коей был Терпигорев75, ничего не видавший вокруг себя, кроме своих карикатур, а раскрыть литературу бессмертную, настоящую, то будем поражены одним удивительным явлением. Сличите гоголевские типы 30-х годов с тургеневскими76 50-х, то есть на расстоянии всего 20 лет. Заметьте, Гоголь был сатирик, его дар был угадывать и выставлять смешное. Взгляните же на данную им коллекцию исключительно комических типов: Собакевич, Манилов, Ноздрев, Тентетников, Коробочка, Хлобуев, Афанасий Иванович с Пульхерией Ивановной. Поищите между ними равнодействующую, и вы увидите, что средними типами окажутся Собакевич и Коробочка, хозяйственные, деловитые люди, так или иначе, но шедшие во главе русского земледелия. Они накопляли, и накопляли больше, чем растрачивали Ноздрев и Хлобуев. В противоположность «обличителям», Гоголь плачет «незримыми слезами» отнюдь не над страданиями мужика, которому фактически вовсе уже не было так дурно у огромного большинства помещиков («зверей» было, может быть, 3-5 %). Он плачет о мертвенности и гнили России, как целого, о несоответствии действительности и идеала, но рядом с этим у него вырывается «тройка».

Теперь раскройте Тургенева и просмотрите его типы помещиков. Вы будете поражены их высоким культурным уровнем, их гуманностью и образованностью сравнительно с типами Гоголя, отстоящими всего на 20 лет. Вот куда скакала гоголевская тройка! Оставим в покое «Записки охотника», где слышится так резко «обличительная» нотка. Возьмите большие типы Тургенева: Николая Кирсанова в «Отцах и детях» и Одинцову, Лаврецкого в «Дворян-

ском гнезде», Литвинова в «Дыме», прибавьте сюда несколько помещиков того же склада у Льва Толстого77 — и вы получите дворянскую среду 50-х годов, ее основные типы. Это дворянство не разводило гаремов, не гоняло зайцев, оно уже на своих плечах несло всю культуру русского народа, оно было силой, его голос громко и смело звучал в губернских комитетах — и не мудрено: ведь это все сверстники Тургеневых, Толстых, Григоровичей78, Островских79, Аксаковых, Достоевских80, Салтыковых81, Страховых82, Леонтьевых, Данилевских83, Катковых. Все из этой среды вышло, а выйти могло только потому, что среди «отцов», позади, стояла тоже целая плеяда гигантов: Пушкин84, Лермонтов85, старик Аксаков86, Гоголь, Хомяков87, Крылов!

И вот эта-то высококультурная среда, обладавшая страстной любовью к земле, среда, из поколения в поколение деловитая и хозяйственная, вдруг так себе, ни с того ни с сего, сошла со сцены, выбросилась из русской истории, погибла для своего народа, уступив свою роль вождей Колупаевым, Разуваевым88, иностранцам и евреям? Эта среда будто бы держалась только крепостным правом, а как отняли крепостных, так и засохла, словно выдернутое из земли растение?! Какая чудовищная клевета на дворянство!

Боюсь, что мы опять разойдемся с вами, князь, но я категорически заявляю, что в разорении земельного дворянства отмена крепостного права и юридические условия, созданные Положением 19 февраля, почти вовсе не при чем. Величайшая мудрость законодателя была именно в том, что сельское дворянство и их бывшие крепостные были поставлены в независимые друг к другу отношения. И те и другие были обеспечены землей и тесно связаны экономически. Барину нужны руки, крестьянам заработки. Отсюда могла выйти гармония поразительная и прогресс огромный, тем более, что освобожденный народ проявил величайший такт и неожиданно огромную гражданскую подготовку. У нас наверху даже и не подозревали, что все пройдет так гладко и стройно.

Отчего же вместо этого естественного и вполне законного прогресса, точно Россию кто мертвой водой спрыснул? Ведь разорение началось сразу, с первых дней реформы, и захватило всех самых сильных и свежих? Этого разорения нет никакой возможности, даже путем величайших натяжек, объяснить гражданскими или политическими причинами. Не было этих причин, десять-пятнад-

цать лет подряд не было! Было что-то другое, чего никто не понимал, да и сейчас упорно понять не хочет.

Разорение, и притом общее, — и барина, и мужика, пошло оттуда, что при прекрасно обдуманной юридической и политической стороне освобождения его экономическая сторона была не только пренебрежена, но прямо перепутана, было сделано нечто, как раз противоположное истинным интересам страны.

Знаете, князь, мне об этом больно и противно говорить, потому что мы все до сих пор загипнотизированы, и я уже слышу вокруг голоса:

«Ага! Это Шарапов насчет Е. И. Ламанского89 и В. П. Безобразова90 и банковской реформы 1859 года!.. Знаем, знаем! "Сделали конверсию вкладных билетов в банковые и сожгли какие-то бумажки"...

"провели либеральный таможенный тариф"... Это его конек, он на этом помешался. Ну разве можно великое мировое явление объяснять какими-то банковскими маневрами?»

Никто не хочет понять, что при современной сложности государственной жизни финансы играют ту самую роль, как водопровод или электричество в современных больших зданиях. В доме сотня квартир. Вообразите, что невежественный мастер испортил водопровод и воды нет. Что может поделать отдельный жилец? При прежнем порядке послал жену или кухарку на реку, и есть вода. Не угодно ли это сделать теперь? Перед бедствием, заметьте это, князь, уравниваются все жильцы в доме, и самый умный, самый лучший из них ничего поделать не может.

Я ребенком был тогда, но я помню, как лучшая часть дворянства мечтала о вольнонаемном труде, ибо крепостной был очень плох. Во всяком, буквально, во всяком помещичьем доме выписывали агрономические книги и изучали их; съедутся помещики, других разговоров не было, как о реорганизации хозяйства. То, что Атава91 пишет, было, конечно, то есть легкомыслие, увлечение; но это были Редкие исключения. Этакая огромная культурная сила, как земельное русское дворянство 50-х годов, да чтоб не справилось с переделкой хозяйственного своего строя! Чтоб я этому когда-нибудь поверил!

Представьте себе, какую задачу приходилось решать: чтобы вести правильное агрономическое хозяйство при вольнонаемном труде, необходим основной капитал, очень значительный, и очень значи-

119

СЕРГЕЙ ФЕДОРОВИЧ ШАРАПОВ

тельиый же капитал оборотный. На каждую культурную десятину нужно минимум 200 рублей в инвентаре, постройках и устройствах, да хоть 25 рублей свободной наличности или дешевого и верного кредита. Есть это налицо, и всякий русский помещик (или, по крайней мере, огромное большинство) отлично устроит свое хозяйство и не проест, не промотает денег. Нет, и самый лучший хозяин прогорит и уйдет с хозяйства.

Были ли у нас эти условия? До 1859 года — да! Свободных денег, свободных капиталов, которые при натуральном хозяйстве и даровом труде и наполовину так нужны не были, — было изобилие. Кредит был очень легок без всяких банков, векселей и чеков, ибо денег обращалось в народе много. Затем дворянство создавало оборотные средства, по желанию, посредством опекунских советов, сохранных казен и пр. К этому так же привыкли, как к хорошему воздуху, как к здоровью. Никто и не подозревал, что может быть иначе, ибо «канкриновская»92 денежная система казалась незыблемой.

И что же? В 1859 году пришли совершенно невменяемые, совершенно невежественные люди, которым по какой-то фатальной ошибке доверился Александр И, разгромили канкриновские учреждения и... остановили водопровод.

Вот цифры:

К 1 января 1857 года было в обращении:

Да кроме того золотой и серебряной монеты приблизительно на 500 млн рублей".

* Так в тексте С. Ф. Шарапова.

** Это видно из следующей справки:

Россия будущего 101

Да с этими 2 '/, миллиардами свободных денежных средств при 65 миллионах жителей, даровом труде, ничтожных податях и бюджете в 255 млн руб. можно было очень гладко и свободно перейти к самому высокому «свободному» земледелию. Так как, однако, переходили от хозяйства натурального к денежному и денежная потребность возрастала, то пришлось бы наличное обращение еще немного увеличить. Николай I и Канкрин, наверно, так бы и сделали. Оба, и великий лжямн-Государь и великий хозяин-министр, отлично понимали, что сокращение или недостаток оборотных средств в стране — большая опасность для ее культуры*93.

Что же вместо этого сделали и именно в самый момент крестьянской реформы?

А вот что:

Конвертировали вкладные билеты, то есть ходячие деньги, в банковые билеты, то есть в бумагу-товар. Этой бумаге вместо 100 держалась цена 80-75 руб. и даже ниже, курс на нее устанавливала биржа, расплачиваться ею было нельзя, ею можно было торговать, то есть играть. Эта реформа, этот истинно Геростратовский94 подвиг был равносилен изъятию из обращения целого миллиарда рублей, да в какую минуту!

Ввели либеральный таможенный тариф. Из-за границы полились «дешевые» товары, за границу в несколько лет ушло все серебро и золото.

Чтобы поддержать курс, стали жечь бумажки. Это единственное платежное и оборотное средство страны предоставлялось в следующем виде:

Кредитных билетов было в:

* См. записки ст. секр. барона Корфа в Сборнике Исторического Общества.

** Судейкин Вл. Государственный банк СПб. 1891. Стр. 358.