Контамин, Филипп - Война в Средние века

В ту же эпоху постепенно исчез обычай обращать военнопленных в рабство. Выкуп пленников - благочестивая миссия святых людей в меровингские времена - утратил смысл. Практика убийства пленных или их порабощения, работорговля оказались на периферии западнохристианского мира. Отныне подобные действия допускались только при столкновениях с язычниками. Папа св. Николай I в своем знаменитом Послании болгарам (Ad consulta Bulgarorum: 866) писал, что они свершают великий грех, после победы убивая врагов и отнимая жизнь у женщин и невинных детей («Мы знаем, что вы поступили так скорее по неведению, нежели по злоумышлению; тем не менее, вы должны принести покаяние»)27. Иначе говоря, болгары, недавно обратившиеся в христианскую веру, не осознавали своего заблуждения; то, что было нормой для язычников, стало предосудительным для христиан.

Благодаря точной и строгой классификации раскаяния и покаяния и благодаря убеждению, что пролитие крови при любых условиях является осквернением, требующим очищения, обычай налагать официальное покаяние на всякого свершившего убийство воина просуществовал до XI в. Еще Василий Великий (330-379 гг.) рекомендовал на три года лишать причастия всех, кто пролил чью-либо кровь на войне. Кентерберийский архиепископ Теодор (668-690 гг.) проявлял меньшую строгость. В послании священнику Эоде он писал: «Кто убил человека по приказу своего сеньора, тот не должен посещать церковь в течение сорока дней, а свершившему убийство на войне должно сорок дней каяться»2 8. В англосаксонском пенитенциалии той же эпохи находим схожие слова: «Если в королевстве король выводит армию против восставших или бунтовщиков и ведет войну в защиту королевства и христианской справедливости, то на совершившего в этих условиях убийство не падет тяжкий грех; но по причине пролития крови пусть тот не посещает сорок дней церковь и постится несколько недель, и когда смиренный и примиренный будет принят епископом, то пусть получит причастие через сорок дней. Если на земли нападут язычники, грабя церкви и вызывая христианский народ на войну, то учинивший убийство не совершает тяжкого греха, и пусть он только не посещает церковь в течение семи, четырнадцати или сорока дней, а затем, очистившись, получит допуск в церковь»2 9 . Согласно пенитенциалию Беды, солдат, убивший во время войны, должен соблюсти сорокадневный пост3 0 . Такое же покаяние и на тот же срок находим в двух более поздних пенитенциалиях: «Paenite-

вершенное на войне, наказание полагалось не всегда, виновным лишь советовали в течение трех лет воздерживаться от причащения (Dictionnaire de théologie catholique. Vol. X I I . P. 790 - 791) .

ntiale Vallicellanum primum») (вторая половина VIII в.), и в «Paenitentiale Vallicellanum secundum» (конец X в.), но в последнем уточняется, что поститься нужно «на хлебе и воде» (in pane et aqua). Пенитенциалий Арундела (конец X в.) возвращается к трем годам покаяния, предусмотренным св. Василием для тех, «кто убил врага за свободу отчизны». Фульберт Шартрский в начале XI в. требует только одного года3 1 . В ту же эпоху Бурхард Вормсский в трактате «Исправитель или лекарь» (Corrector sive inedicus) предлагает исповедникам задавать кающимся вопросы, которые выдают влияние св. Августина: «Убил ли ты по приказу законного государя, ведшего войну за восстановление мира? Убил ли ты тирана, который старался нарушить мир? Если да, то ты будешь соблюдать три поста в предписанные дни. Но если убил не по приказу законного государя, то необходимо совершить покаяние, как за своевольное убийство»3 2 .

Из этих пенитенциалиев следует, что можно и нужно проводить различие между войнами несправедливыми, где человекоубийство сурово наказывается, и войнами оборонительными, законными, где совершающие убийства подлежат покаянию, но весьма легкому3 3 . Подобное суждение предполагает такую войну, на которой каждый сражающийся, как предполагается, знает, совершил он преступное убийство или нет. И если оно расходится с мнением св. Августина, для которого на войне, даже несправедливой, любой солдат остается невинным, ибо он лишь повинуется государю, то, несомненно, не столько по причине обострения чувства личной ответственности, сколько из-за изменения принципа набора армий, где понятие обязательной службы стало весьма абстрактным.

По мнению некоторых, всякое покаяние, даже самое малое, за убийство на справедливой войне неоправданно. Об этом свидетельствует послание Рабана Мавра, которое было написано вскоре после битвы при Фонтенуа и включено в его же пенитенциалий, а затем в трактат «О синодальных делах и церковных наставлениях» (De Synodalibus causis et disciplinis ecclesiasticis) Регинона Прюмского и в «Декреты» Бурхарда Вормсского3 4 : «Коекто извиняет убийства, учиненные недавно во время распри и сражения между нашими государями, полагая, что нет нужды каяться в этом, поскольку война велась по приказу государей и Бог будет им судией <...> [Но] желающим оправдать это ужасное побоище следует подумать, смогут ли они пред очами Господа представить невинными тех, кто презрел Бога вечного из алчно-

" Dictionnaire de la théologie catholique. Vol. XIV. P. 1972-1981.

яния за убийство, совершенное в гневе, один год - за случайное убийство, семь лет - за отравле-

сти, источника всех зол <...> и из-за покровительства своих светских сеньоров и кто, поправ Его заповеди, учинил это человекоубийство не случайно, а по своей воле»3 5 .

По меньшей мере, в двух случаях Церковь потребовала всеобщего покаяния за участие в открытой войне.

1. После кровопролитного боя у Суассона в воскресенье 15 июня 923 г., когда войска Карла Простоватого взяли верх над армией «тирана» Роберта, графа Парижского и узурпатора королевской короны, Синод в Реймсе вынес следующее постановление о покаянии участников с обеих сторон: «Пусть они на протяжении трех лет во время трех постов совершают покаяние и в первый пост не посещают церкви, а затем примиряются, причастившись. Во второе, четвертое и шестое воскресенья во время этих трех постов пусть воздерживаются от хлеба, соли и воды, если не искупятся; то же самое пусть делают пятнадцать дней до Рождества св. Иоанна Крестителя и пятнадцать дней до Рождества Спасителя и каждое шестое воскресенье на протяжении всего года, если только не искупятся или на эти дни не выпадут праздники, или не заболеют, либо не будут призваны на войну»3 6 .

2. В 1070 г., через четыре года после битвы при Гастингсе, собор нормандских епископов под председательством Эрменфрида наложил покаяние на воинов Вильгельма Завоевателя, и это несмотря на то, что завоевание было совершено под знаменем папы и направлено против клятвопреступника37.

Религиозное сознание в период раннего Средневековья было еще более чувствительным к проблеме участия в войне клириков. В 400 г. Толедский собор заявил, что «если кто-нибудь после крещения участвовал в войне и носил хламиду или портупею и даже не совершил более тяжких поступков, то, став клириком, он не получит чина дьякона». В 451 г. Халкедонский собор запретил клирикам и монахам вступать в армию. Этот запрет, который в общем был частным случаем запрещения служителям Бога участвовать в мирских делах3 8 , оставался в силе и позднее. Он был восстановлен капитулярием Карла Великого (ок. 769 г.) в следующем, более детальном изложении: «Мы полностью запрещаем клирикам носить оружие и ходить на войну, за исключением тех, кто был избран по причине их сана для служения мессы и несения святых мощей. Поэтому государя могут сопровождать один или два епископа

" Monumenta Germaniae historica. Epist., V. 464.

1 6 Dictionnaire de théologie catholique. Vol. VII. P. 1605; Mansi. Amplissima collectio. T. X V I I I .

P.345 - 346 .

"С м . также постановления Винчестерского собора 1076 г.. в соответствии с которыми за убийство полагался один год покаяния; если же человек не знает, какова судьба раненного им.

то - сорок дней покаяния: если он не знает, сколько человек убил, то должен каяться один день в неделю в течение всей своей жизни. Что касается лучников, которые обычно не представляют, какой они нанесли урон, то они должны каяться трижды по сорок дней.

' " 2 Tim. 2.

службу по клирикам, убитым в драке, на войне или во время языческих праз­ днеств, не возбраняя, однако, их христианского погребения.

Естественно, что эти исходившие от духовных и светских властей пред­ писания далеко не всегда соблюдались. Клирики носили оружие, дрались, уби­ вали, без смущения вливались в отряды солдат, вместе с тем могли быть не­ воздержанными пьяницами и заядлыми охотниками.

В любом случае запрет не мог касаться клириков, которые в силу поли­ тических обстоятельств были наделены мирскими полномочиями. В меровингскую эпоху епископ как «защитник города» (defensor civitatis)обязатель­ но был связан с военными делами. В войнах своего времени участвовали св. Арнульф и св. Элигий. При Каролингах такое положение дел закрепилось: Карл Великий желал, чтобы епископы и аббаты сопровождали его во время кампаний, если только они не пользовались привилегиями или иммунитетом, и это несмотря на протесты, например, патриарха Паулина Аквилейского, пи­ савшего королю франков в 789-790 гг., что священники не могут служить двум господам и должны сражаться с помощью духовного оружия4 0 .

Эта, подчас невольная, милитаризация высшего духовенства только уси­ лилась при норманнских, сарацинских и венгерских нашествиях, обрушив­ шихся на Запад начиная со второй половины IX в. К таким же последствиям вела и братоубийственная борьба между франками. Источники сообщают, что между 886 и 908 г. в сражениях погибли десять немецких епископов. Епископ Бернард был командующим силами императора Отгона III (около 1000 г.) и сражался с помощью копья, в которое в качестве реликвий были вбиты гвозди из истинного Святого Креста. Даже папы не могли этого избежать: в середине X в. Иоанн XII с оружием в руках защищал Рим.

Глубоко вовлеченная в войны своего времени, церковная иерархия по тем же причинам неизбежно секуляризировалась в своих нравах, принципах формирования и даже по внешнему виду. Параллельно она была вынуждена сакрализовать и идеализировать воинские ценности. Эта тенденция особенно ясно прослеживается на уровне папства: по разным случаям - сначала ввиду лангобардской, затем сарацинской угрозы - папы обещали вечное спасение всем, кто возьмется за оружие, дабы защитить Римскую Церковь. Так, Стефан II

» Vogel С. O p . cit. Р. 192 - 193 .

* С м . также лжекапитулярии Бенедикта Левита (после 847 г.), согласно которым епископы служат л у ч ш е , если остаются в своих епархиях и молятся за успех оружия, а не следуют за армией («Когда М о и с е й , воздевая руки, молил небеса. Израиль одерживал победы»). О б ы ч н о а р м и ю дол ­ ж н ы были сопровождать во время походов лишь два или три епископа, но без оружия, чтобы молиться и хранить святые мощи и священные сосуды (Prinz F. Klerus und Krieg... [205]).

в 753 г. говорил: «Будьте уверены, что за борьбу, которую вы поведете в защиту Церкви [св. Петра], вашей матери духовной, Царь апостолов отпустил ваши грехи». Веком позже то же говорил Лев IV: «Для тех, кто умрет в сражении [с сарацинами], царствие небесное закрытым не будет».

Итак, военная деятельность и пастырские заботы были вполне совместимыми, свидетельством чего является жизнь Адальберона I, епископа Меца (929-962 гг.), физически крепкого прелата и реформатора монастыря Горце, или жизнь архиепископа Кельнского, св. Бруно (953-965 гг.), реализовывавшего свой тройственный идеал «мир, страх и ужас» (pax, timor et terror)41.

2. БОЖИЙ МИР И БОЖЬЕ ПЕРЕМИРИЕ. РЫЦАРСКАЯ ЭТИКА И КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ

Хотя раннее Средневековье (особенно с VIII по X в.) и принесло некоторые изменения концепции войны, которые следовало бы определить более четко, все же более плодотворным был период с 1000 г. до начала XII в. Различные течения современной историографии стремятся подчеркнуть сложность этого периода; одно из них выделяет целостную программу мира, возникшую на Западе: это не просто борьба с грабежами, парализовавшими повседневную жизнь, но, так сказать, метафизическая и космологическая борьба со всеми виновниками насилия и беспорядка на уровне тела, души и общества42; другое течение выявило органическую связь между движениями за мир, появлением рыцарства и становлением идеи крестовых походов4 3 ; третье акцентирует преобразование социальных отношений, напряженные отношения и конфликты не столько между Церковью и светскими сеньорами, сколько между магнатами и бедными, что отражает эволюцию понятий, идеалов и ценностей4 4 . По большому счету перестройка общества происходила, не без волнений и кризисов, именно в соответствии с представлением о мире и благодаря ему. Что можно взять из этих исследований, нередко частных, иногда весьма противоречивых, для того сюжета, который нас занимает?

Прежде всего - факты4 5 . Первый период - время Божьего мира (9751025 гг.), или, если использовать понятия той эпохи - «договор о мире», «установление мира», «восстановление мира и справедливости», «мир, подле-

жащий восстановлению» (pactum pacis, constitutio pacis, restauratio pacis et justitial, pax reformanda). Во время собора в Пюи в 975 г. епископ Ги Анжуй­ ский собрал на открытом воздухе на поле Сен-Жермен крестьян и рыцарей своей епархии, «чтобы услышать, каково их мнение о поддержании мира». Он сразу же прояснил всю важность вопроса, сказав: «Поскольку мы знаем, что без мира никто не узрит Господа, то предупреждаем людей, во имя Гос­ пода, чтобы они стали сынами мира». Главным результатом стала клятва: рыцари волей-неволей должны были поклясться, что будут уважать владе­ ния церкви и крестьян, по крайней мере, тех, что живут за пределами тех земель, которые эти рыцари держат в качестве аллодов, бенефициев или комменд. Епископ Ги столкнулся с сопротивлением, которое он преодолел бла­ годаря вооруженной помощи своих родственников - графов Бриуда и Жеводана: это значит, что движение за мир было направлено не против магнатов вообще (магнаты были заинтересованы в том, чтобы имущество зависимых от них людей защищалось), а только против грабителей и возмутителей спо­ койствия. На последующих ассамблеях мира будут вместе трудиться пред­ ставители трех категорий светского общества: князья, знать и народ (Рауль Глабер).

Собор в Шарру (июнь 989 г.), собравший епископов Аквитании под председательством Гомбо, архиепископа Бордо, провозгласил тройное про­ клятие: разорителям церквей; расхитителям «имущества крестьян или дру­ гих бедняков, как то: овец, быков, ослов, коров, коз, козлов, свиней, если только это случилось не по собственной вине» владельцев; и, наконец, тем, кто совершает насилие над клириками, не носящими оружие. Таким обра­ зом, защита крестьян была весьма ограниченной: она касалась лишь захвата имущества, если он был несправедливым. Собор в Верден-сюр-ле-Ду (1016 г.) пошел дальше, обещая защиту самих крестьян во время войны.

За первым этапом, когда требовалась только клятва, последовал второй, когда появились лиги мира. Инициативу взял на себя Эмон, архиепископ Буржа, в 1038 г., когда обязал всякого верного христианина с 15-летнего возраста объявить себя врагом нарушителей мира и обещать в случае необходимости взяться за оружие против них.

Так появились границы движения за мир: оно стремилось покончить с каждодневным насилием, незаконными изъятиями и штрафами, с грабежами и набегами (depraedationes et invasiones). Поэтому земли, сами люди (клири­ ки, купцы, паломники, крестьяне, знатные женщины и их свиты в отсутствие мужей, вдовы, монахини и др.) пользовались особым покровительством. Речь шла также об ограничении файды, или кровной мести (werra); но что касается «большой войны» (войны в прямом смысле слова), которая ведется публичной властью с помощью войска и военных походов, то на нее эти меры не распро­ странялись.

Глава X. Война : юридические , этические и религиозные аспекты

потому, что они заставляли людей защищаться самостоятельно, не ожидая помощи от законных властей <...>. Именно с карательных походов с развевающимися церковными хоругвями против замков сеньоров-грабителей в Мане в 1070 г. началось французское коммунальное движение»"17.

Людовик VI, явно по совету монахов Сен-Дени, искусно использовал эту народную инициативу в интересах капетингской монархии. Таков с самого начала был смысл его деятельности. «Поскольку старость и болезнь вынудили Филиппа [I] сойти с высот королевского достоинства и сила правосудия в отношении тиранов слишком ослабла, то Людовик, чтобы покончить с тиранией грабителей и мятежников, первым делом обратился за помощью к епископам всей Франции <...>. И прелаты тогда постановили, что священники со знаменами и всеми своими прихожанами будут участвовать с королем в осадах и сражениях»48. Одним из многих свидетельств движения за мир была, например, орифламма Сен-Дени, принесенная на поле битвы при Бувине, как знамя мира, знамя-покровитель коммун49.

Предписаниями Божьего перемирия было запрещено в любое время года только насилие, не связанное собственно с войной. Что же касается справедливой войны, то большинство знатоков канонического права и теологов считали бесполезным накладывать на нее какие-либо временные ограничения. Св. Фома Аквинский допускал даже, что в случае необходимости (а справедливая война всегда необходима) можно воевать в дни самых торжественных праздников. Однако некоторые мыслители были более требовательными: мэтр Руфин «Свод декретов» (Summa Decretorum, ок. 1157 г.) предписывал уважать церковные праздники, соответственно, в эти дни наказание злодеев, даже и заслуженное, должно было приостанавливаться. С другой стороны, и общественное мнение, согласно разным свидетельствам, возможно, из суеверного страха считало ненормальным воевать в сакральные времена года5 0 .

всезиждитель» (Veni Creator Spiritus) и другие п е с н о п е н и я , несли перед армией во время ее д в и -

Наоборот , « И с т о р и я благородного сеньора Байара » упоминает без осуждения и удивления по - пытку штурма Равенны войсками Гастона де Ф у а . предпринятую в С т р а с т н у ю пятницу 1512 г. (L'Histoire du gentil seigneur de Bayart / E d . J. R o m a n . Paris. 1878. P. 304).

Божий мир, напротив, в значительной мере содействовал оформлению понятия естественной неприкосновенности невоюющих и их имущества. Не­ посредственно с идеей Божьего мира связан перечень тех, кто во время войны имеет «охранную грамоту без требования»: людей Церкви, от прелатов до па­ ломников, включая капелланов, послушников и отшельников, «пастухов и вся­ ких работников», крестьян, купцов, женщин, стариков и детей. Вот что пишет Оноре Бове в «Древе сражений» (около 1386 г.): «Хотя выяснение обычаев, коих воины раньше придерживались, - дело сложное и не бесспорное, тем не менее я уверен, что согласно старому праву и старым обычаям для добрых воинов бесчестно пленять стариков, если те не воюют, а также женщин и не­ винных детей. Несомненно, что требовать за них выкуп очень дурно, ибо из­ вестно, что они не способны сражаться <...>. Те же, кто так поступает, долж­ ны называться грабителями»51. Предлагая английскому правительству в 1435 г. план всеобщей войны без всякой пощады к мирным жителям, сэр Джон Фастолф столкнулся с необходимостью найти оправдание и представил ее как не­ избежный, естественный ответ на действия противника.

С движением за мир можно также связать анафему, объявленную Латеранским собором 1139 г. лучникам и арбалетчикам, которые пользуются сво­ им ненавистным оружием в войнах между христианами. Этот запрет, на кото­ рый в «Декрете» Грациана нет и намека, был в «Декреталиях» Григория IX. Конечно, как уже было сказано, он получил лишь временное и ограниченное применение52. И если Пьер ле Шантр (ок. 1200 г.) допускал использование лука и арбалета против неверных, язычников, катаров, а также в справедливых вой­ нах, то Ричард Английский, Раймунд де Пеньяфорт и Жан де Дье придержива­ лись запрета, введенного II Латеранским собором. Примечательно, однако, что ни усовершенствование метательной артиллерии, ни появление огнестрель­ ной артиллерии не вызвали со стороны Церкви подобного осуждения53. Воз­ можно, что в конечном счете II Латеранский собор имел в виду не столько вид оружия, сколько тип воина. Это те профессиональные военные, о которых Пьер ле Шантр сказал, что их ремесло относится к неизбежно пагубным для души, поскольку они получают жалованье за убиение невинных.

идеями, нежели пацифистскими чувствами. Луи де Ла Тремуй, например, рассуждал: «К чему тогда искусство конных воинов, их сила, храбрость, опытность и мудрость, их военная дисципли ­ на и ж а ж д а славы, если повсюду дозволено использование этого изобретения?» (цнт. по: Hale J. R. G u n p o w d e r and the Renaissance... [689]). Однако Кристина Пизанская, согласно Жану де Б ю э ю , запрещает под угрозой отлучения от Церкви распространение греческого огня и его использова­ ние, поскольку «христианам нельзя пользоваться такими бесчеловечными средствами, которые к тому же противоречат праву войны» (BueilJ. de. Le Jouvencel [9]. Vol. II. P. 58).