«Крыжовник» (1898)
Для героя этого рассказа своеобразным «футляром» стало его представление о счастье. Николай Иваныч действительно счастлив, купив имение и посадив крыжовник, но насколько ущербно его куцее счастье, насколько безотрадна эта картина счастливой жизни добившегося своей цели человека. Николай Иваныч даже не задумывается о том, что абсолютно исчезает духовная составляющая его жизни, что он сам себя заточает в рамки ограниченного, духовно скудного существования, превращаясь в человека, для которого весь мир замыкается на его имении. Он уже не способен видеть никого, кроме себя, и ничего, кроме своего крыжовника.
Особую психологическую нагрузку выполняет в произведениях Чехова портретная деталь. В описании Николая Иваныча Чимши-Гималайского в финале рассказа постоянно подчеркиваются детали, связанные с обрюзгшим, свиноподобным обликом помещика, всю жизнь подчинившего приобретению небольшого имения с кустами кислого крыжовника и считающего себя счастливым человеком.
Этот маленький мирок Николая Иваныча никак не соприкасается с огромным миром, с его радостями, болями и страданиями. Счастье Николая Иваныча ничего не желает знать о несчастье других. Это, по Чехову, какой-то всеобщий гипноз глухоты: «К моим мыслям о человеческом счастье всегда примешивалось что-то грустное, теперь же, при виде счастливого человека, мною овладело тяжелое чувство, близкое к отчаянию… Я соображал, как, в сущности, много довольных, счастливых людей! Какая это подавляюща сила! Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти… и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других». Чехов считал: «Преступно чувствовать себя счастливым среди всеобщего несчастья».
«Человек в футляре» (1898)
В учителе греческого языка Беликове совмещаются жалкость и агрессивность. Подозрительность, несвобода мысли, боязнь изменений и боязнь самой жизни – определяющие черты его характера. Именно из-за этой боязни Беликов стремится облечь в футляр, который защитил бы его от внешних влияний, не только себя самого, но и свои мысли да и саму жизнь вокруг. В своём страхе перед жизнью он панически наступает на всё живое. Душа его сама устремляется навстречу любому запрету, любым оковам; «футляр» настолько исковеркал человеческую природу Беликова, что самые обычные, естественные проявления человеческой непохожести воспринимаются Беликовым как нечто опасное (в этом суть столкновения Беликова с Коваленко). Беликов может существовать только в атмосфере всеобщей регламентированности, закованности естественного течения жизни в предписания и правила. Даже умирает Беликов от страха: его спустили с лестницы, теперь об этом узнает весь город, и – самое ужасное – дойдет до директора гимназии.
Однако освобождение от Беликова не стало освобождением от «беликовщины»: «Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещенная циркулярно, но и не разрешенная вполне; не стало лучше».
Образ Беликова оказывается символическим. Беликовское «как бы чего не вышло», его боязнь громкого смеха, открытого слова, естественного поведения – крайняя степень добровольной несвободы, духовного рабства. Выслушавший рассказ Буркина Иван Иванович безмерно расширяет понятие футляра: «А разве то, что мы живем в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт – разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор – разве это не футляр?» Детали внешности Беликова из рассказа «Человек в футляре» стали символами самой жизни в России, тоже заключенной в «футляр» несвободы, духовной закрепощенности.