Н а ч а л ь н ы е к л а с с ы

День поступлении в школу мне совсем не запомнился. Вероятно, никаких особых торжеств по сему поводу тогда не было. Ведь со дня окончания войны прошло менее четырёх месяцев.   Школа наша существовала уже второй год (Винницу освободили от немцев ещё весной 1944-го года). В первом учебном году обучалось в ней 433 ученика в 18 классах, работало 32 учителя. Первый выпуск (1945-го года) насчитывал всего одиннадцать человек. Второй – четырнадцать. Это, конечно, данные не из памяти, а из настенной информации, которую я видел в школе во время моего последнего визита в 2000-м году. Там же было указано, что в первый  учебный год в школе были «12 классных комнат, военный кабинет, педагогический кабинет, зал, библиотека, буфет и сапожная мастерская». Вы, конечно, обратили внимание: САПОЖНАЯ  МАСТЕРСКАЯ. Комментарии тут излишни. Я привёл эти данные потому, что в переписке с редакцией сайта узнал об уничтожении означенных стендов во время пожара. Так, вот, в отличие от начавших заниматься годом раньше, мы не таскали с собой в школу собственные стулья. Хотя у кого дома был лишний стул, тот дарил его школе. Школьных парт очень не хватало, да и размеры их далеко не всем детям подходили. Младшие классы были огромные: по 40 учеников и более в каждом. В них было немало переростков, которые в военные годы вынуждены были прервать учёбу. Учились в три смены. Самые младшие – во вторую смену, чтобы не очень рано вставать и не слишком поздно возвращаться из школы. Улицы почти не освещались – и в потёмках идти в школу малышам было страшновато. Электрическое освещение в самОй школе (если на дворе во время занятий уже темнело), по нынешним понятиям, было ужасным: одна, кое-где две небольших простых лампочки под потолком. Освещение часто прерывалось: до постройки Сабаровской гидроэлектростанции городская ТЭС (та, что расположена в начале улицы Первомайской) с потребностями быстро восстанавливающегося и растущего города не справлялась. Иногда освещение прерывалось на длительное время. Тогда приносили в класс свечку. Читать, писать при свечке было нельзя, но, по крайней мере, учИтеля было видно. И он что-нибудь рассказывал. Тетрадей недоставало. Их использовали для каллиграфии (обязательно – школьной ручкой с пером №86!), в других случаях в дело шли тетрадки самодельные, сшитые из чего попало, вплоть до чистых полей ленинской газеты «Правда». У меня, признаться, благодаря стараниям мамы, тетради были всегда. И все необходимые учебники – почти тоже всегда. Некоторые учебники выдавали по одному на два-три ученика. Писали так называемыми химическим чернилами. Приготавливали их, растворяя в горячей воде либо специальный порошок, либо наскоблённый лезвием бритвы или острым ножичком графит химического карандаша. Этими чернилами едко-фиолетового цвета были постоянно замараны не только наши пальцы, но и одежда (у большинства – пресловутые лыжные костюмы из так называемой «чёртовой кожи»). Смыть чернильные разводы с кожи рук за один-два приёма не удавалось, вывести пятна с одежды – никаким кипячением, а уж кляксы в тетради – тем более. Наша школа – тогда единственная в центре города мужская школа с русским языком обучения – находилась на улице Красных партизан.  В этой школе я проучился все десять лет, хотя последние классы – уже в другом здании по расположенной рядом улице Гоголя. Там и висела в одном из коридоров выпускная фотография нашего 10-го «А» класса, примерно треть учеников которого провели вместе все десять школьных лет. Как я уже упоминал, из переписки с редакцией сайта я узнал, что пожар в школе уничтожил выпускные фотографии тех далёких лет. Но, у меня осталась видеозапись – и я смог для себя и для читателей кое-что из потерянного восстановить. Здание школы по улице Красных партизан было, по сравнению с нынешним по улице Гоголя,  небольшим, двухэтажным. Правда, из-за крутизны  улицы одно из крыльев школы выстроилось трёхэтажным. И в этом крыле на первом этаже (частично – в полуподвале) располагались столовая (потом там находился физический кабинет) и спортивный зал. Вход в них был не с главного входа, а с торца здания, у дворовых ворот.   Двор школы был очень большим. Непосредственно к зданию школы примыкал как бы небольшой садик, в котором росла огромнейшая груша – глэка (так называли этот сорт груши в Виннице). В сентябре, когда мы после каникул возвращались в школу, опадающих с неё плодов хватало буквально на всех. И не на один день. В этом садике во время переменок гуляли самые спокойные ученики, большинство же «бесилось» на пустыре. Этот пустырь был местом, где мы по утрам (при подходящей погоде) занимались, так сказать, утренней зарядкой. Ру-ки – в сто-ро-ну,  ру-ки – вверх, при-сели – вста-ли. И – тому подобное. Минут десять. И всё это – в обычной одежде: пальто, ботинках с калошами, с тёплыми шапками на голове, пр. Там же проводились школьные митинги, маршировки-подготовки к майской и ноябрьской демонстрациям. Наконец, этот плац был и эрзац-стадионом, где в тёплое время года проходили уроки физкультуры. Во дворе же находилось большое здание школьной уборной, которая, по словам директора школы, «постоянно грозила взорваться от табачного дыма» (уборная была единственным местом, где можно было, скрываясь от учителей, покурить). Забегая вперёд, скажу, что даже в последний год учёбы в нашем классе по-настоящему курил, помнится, только один ученик. Ну, может быть, я забыл – два, мало вероятно – три.   Невысоким забором, в котором мы постоянно проделывали лазы, школьный двор отделялся от большого запущенного фруктового сада. Сад был, вероятно, очень старый: те деревья, которые ещё плодоносили, настолько одичали, что выраставшие на них яблоки и груши даже для нас, детей, были невкусными. Да, и размерами были они не более сливы. Вроде бы, и нечего было в этот запретный сад лазить. Но… Ведь в самом саду, среди деревьев и растущей между ними травы играть было интересней, чем на пустыре. К тому же, у основания склона, на котором располагался сад, находилась «водосточная канава», соединявшая очистные сооружения и речку. Происхождение этой «водосточной канавы» ( я недаром взял эти слова в кавычки) весьма интересно. Давно-давно из района базара Калича (примерно, площади Гагарина) в реку тёк ручеёк. Частично его потом упрятали под землю – и с тех пор протекал он, относительно чистый, в трубе. После пересечения улицы 9-го Января к нему, выведенному на поверхность, добавляли полуочищенные канализационные воды. В результате – в реку текла зловонная зеленовато-коричневая жидкость. Канава была неглубокой и неширокой, так что перебраться через неё в некоторых местах можно было, даже не намочив обуви. Сложнее было, особенно зимой, взобраться по крутому, противоположному школе склону. Зато тогда, пробравшись дворами, легко было сразу же выйти на улицу Пушкина, откуда и мне, и жившим недалеко от меня уже до дома было, как говорится, рукой подать. Конечно, со школьного двора можно было бы легко пройти на улицу 9-го Января, если бы… Если бы  не специально построенный для партийно-советского начальства добротный трёхэтажный кирпичный дом в глубине улицы 9-го Января. Двор этого дома был защищён от простого люда (и от двора нашей школы) высоким плотным забором, за целостью которого постоянно следили. Так что, или вброд и вприпрыжку через вонючий ручей, или в обход: вверх по улице Красных партизан, затем через длинный проезд, соединяющий эту улицу с улицей  9-го Января, по ней – вниз, а потом – вверх до улицы Ленина. Нынешним ученикам покажется странным, что я уделил столько места дороге из дома в школу и, наоборот. Но, прошу меня понять: для нас этот путь был полон открытий и впечатлений. Мы замечали самые малые изменения. Мы шли, если погода позволяла, этот километр-полтора от школы до дома час и более, зигзагами, пуская бумажные кораблики по талым водам, медленно прочитывая все афиши, объявления… Ни телевизора, ни интернета не было в те годы и в помине. Если охарактеризовать одним словом мою нынешнюю оценку тех первых школьных лет, то на ум приходит лишь одно-единственное слово – бедность. О школьной мебели, тетрадях, учебниках, освещении я уже писал. О нашей одёжке – тоже. Обувка, что говорится, соответствовала. Но, мы – мальки. А, ведь в самых старших классах учились почти взрослые мужчины! Некоторые, судя по далеко не новым гимнастёркам, служили в армии. Все худые, одетые кое-как. Да, и учителя выглядели не лучше. 1946-й и 1947-й годы были в наших краях засушливыми, неурожайными. На улицах встречались люди с опухшими от голода ногами. Хлеб выдавали по хлебным карточкам. Чтобы как-то поддержать, защитить от недостатка витаминов, в школе поили  нас рыбьим жиром (жиром печени трески). А в столовой раздавали бесплатно коржи. Если ложку довольно неаппетитного рыбьего жира я, зажмурив глаза и защемив нос пальцами, проглатывал, то с коржами проделать это было невозможно. Не знаю точно, но предполагаю, что они выпекались на кунжутном или же на пальмовом масле. Посему имели какой-то особый вкус и запах, который не переносил не только я. И бесплатные коржи оставались в излишке. А, может быть, мы не были достаточно голодны? Почему? Да, потому что состав учеников нашего класса был, я бы сказал, особый. К сожалению, в те годы не фотографировались после окончания если не каждого, то, минимум, первого и так называемых переходных (4-го и 7-го; потом, когда «семилетка» стала «восьмилеткой», 8-го) классов, завершающих начальное и неполно-среднее образование. Этот ритуал возник позже,  в школьные годы моих детей. Я не только не помню точно, кто со мной проучился все 10 лет, а кто пришёл в наш класс позднее, но и не могу перечислить всех моих одноклассников в первый и последний школьные годы. И, всё же, через полстолетия и более того вспоминается совсем немало. Перед этим позволю себе высказать некоторые общие соображения. Я уже писал, что наша школа была единственной в центре города мужской школой с русским языком обучения. Отсюда и – контингент учеников. Это были дети начальства, которое, если и было само – по происхождению – из украинских деревень, понимало, что знание языка «старшего брата» для продвижения по службе имеет большое значение. Как поступить, не зная хорошо русский язык, в московский, ленинградский или прочий российский вуз? Как выступить на всесоюзном совещании, съезде, и т. п.? Вторую группу составляли дети интеллигенции. Значение знания русского языка она понимала не хуже начальства. Наконец, большую группу составляли дети высших офицеров, которые получали квартиры преимущественно в центре города. Их семьи часто меняли из-за служебных перемещений место жительства. Поэтому детям было важно знать русский язык, а не украинский. Из детей начальства только в нашем классе помню Ярослава Пацко –  сына первого секретаря горкома партии, сына председателя горсовета Алика Силина, сына заместителя председателя горсовета Максима Ивановича Ботвинко (Ботвинко – известный в войну партизан). Другим сыном – если можно так выразиться – начальства был мальчик, отец которого работал шофёром у первого секретаря обкома партии. Жил он недалеко от школы, в большом доме по улице Красных партизан (угол улицы Толстого). Этот рассказывал, с каким трудом его папе удаётся развернуть длиннющий ЗИС, недавно полученный Первым, на неширокой улице Ленина. Или вскользь замечал: я вчера ещё купался Днепре (а, вот, сегодня сижу, мол, среди вас, Днепр, вообще, не видавших). Приехали они из Киева вместе с направленным оттуда в Винницу Первым. Туда же вскоре – опять же вместе с Первым – возвратились. Не в первом классе, а немного позднее учился со мной Эдик Левкивский –  сын заведующего областным отделом образования. У Леонида – сына первого секретаря Винницкого райкома партии, а потом Председателя облисполкома, Героя Социалистического труда Слободянюка, в семье говорили на украинском языке, но и он пошёл в русскую школу. Среди детей интеллигенции – сыновья врачей Боря Полищук, Дима Куликов, Юра Поплавский, сын доцента-химика и врача – Дима Буркат, сын инженера – Алик Колесников…   Теперь – о детях военнослужащих. Самым красивым, опрятным, способным из них был Аладинский. Имени мальчика не помню. Отец его был молодым генералом. И жили они по улице Котовского, в генеральском особняке, располагавшимся  рядом со зданием военной  комендатуры. В этой двухэтажной, правильнее сказать, вилле мне пришлось у него побывать. Правда, далеко внутрь нас (я был с кем-то из одноклассников) не пустили ординарцы генерала. Но, простор, надраенный паркет, пальмы поразили и меня, и моего товарища. Аладинский – москвич по рождению, по выговору – показывал в классе книжки, где рассказывалось о военных подвигах его отца – сначала полковника, а потом – генерала. Но, зависти мы к нему не испытывали. Всё, что он имел, как-то соответствовало ему. И его отлично сшитая из дорогого сукна школьная форма (кто о такой не мечтал?), и всегда белоснежный шёлковый подворотничок, и наличие карманных денег, и тому подобное (включая пользование одной из папиных служебных машин, на которой его привозили и увозили) – всё вполне отвечало и его породистой внешности (высокий, с интеллигентным румяным лицом), и его благородным манерам, и по-настоящему русской речи ( все мы говорили с акцентом и украинской мелодикой), и, в конечном итоге, положению генеральского сына. Единственного во всей школе. Прозанимался он с нами недолго, наверное, не более года-двух лет. А, вот, запомнился мне. Возвратились они обратно в Москву. И мальчик этот, не сомневаюсь, достиг в жизни больших высот. Когда-то в 80-е годы встретилась мне в прессе эта редкая фамилия, подумалось, что это – мой одноклассник. Но, углубляться в поиски не стал. Помнит ли он Винницу, наш класс, меня? Нужен ли я ему? Недолго учился с нами ещё один сын военного – Бажанов. Живой, общительный, с открытым русским лицом – пользовался он расположением к нему товарищей. Когда в 1946-м году в каком-то журнале началось печатание «Повести о настоящем человеке» Бориса Полевого, он приносил этот журнал в класс и читал на уроках, с согласия учительницы, нам вслух. Захваченные сюжетом, мы не слышали звонка на перемену. Даже нашу учительницу пронимало… Не помню, с первого ли класса, но – точно – до выпускного вечера учился с нами полковничий сын Савин. Алик (вроде бы, так его звали) был тоже красив, весьма воспитан, способный, на лету схватывающий новые знания и тенденции мальчик. Пошёл по военной линии, по учёной… Конечно, были в классе и сыновья простых служащих. Много было полусирот, потерявших в войну отца. Вот, и мой отец остался лежать с 5-го августа 1942-го в братской могиле у станции Лог. Это недалеко от города, ставшего символом перелома в ходе Великой Отечественной войны. Нашей практически единственной учительницей в первые четыре года была Рузя Борисовна Кибрик (см. фото). В галерее сайта она выглядит совсем молодой. Возможно, это снимок довоенной поры. Я же вспоминаю женщину, на лице которой были заметны удары судьбы. Мужа у неё не было (погиб в войну?). И единственной её отрадой был сын – Женя Московченко, на несколько лет старше нас. Красивый мальчик, потом видный, розовощёкий юноша. Уехал, после окончания школы, учиться далее в Россию. Рузя Борисовна преподавала нам все предметы (кроме физкультуры). И рисование, и пение… На рисовании мы пытались изобразить на листке бумаги стоящую на учительском столе вазу, на пении – хором кричали «Эх, тачанка-ростовчанка, наша гордость и краса!..». У Рузи Борисовны был приятный голос. Даже странно было превращение всегда строгого её голоса в звонкий, нежный, мелодичный. И мотив задавала она, так как никакого музыкального сопровождения не было. А рисовать я так и не научился, и нотной грамоты не знаю. Рузя Борисовна была по-советски очень правильной учительницей. Постоянно ставила нам кого-то в пример, неучей (они были, в основном, среди переростков) устрашала «волчьим билетом», хотя чтО это такое –  никто толком не знал. Вроде бы, какая-то справка, ограничивающая приём в любое учебное заведение. А плохо успевающим угрожала переводом в ремесленное училище. Никто из нас там не бывал, все имели смутное представление об этой кузнице рабочего класса. Но, все видели не раз шагающих нестройной колонной тощих учащихся ремесленных училищ, одетых в выданные им «на вырост» шинели из грубого чёрного сукна и грубые ботинки из свиной шкуры. Выражалась, правда, Рузя Борисовна иносказательно: «Не боишься, мол, остаться «за боротом?». Все воспринимали эти угрозы с пониманием: «Ну, как ещё она может подстегнуть наше усердие?». Но, нашёлся-таки в нашем классе один демагог, который, конечно, с подачи его родителей, однажды с показным возмущением заявил: «Как, мол, так – за бортом?! У нас рабочий человек в особом почёте! Мы – государство рабочих и крестьян!». Рузя Борисовна была не на шутку смущена и даже испугана. Пришлось ей выкручиваться. А те, кому она угрожала, и без её последующих угроз действительно остались «за бортом» (нашей школы, по крайней мере). Преподавателем физкультуры в младших классах был Иван Гаврилович Бабкин (см. фото). Во всяком случае, во втором – четвёртом классах (он работал в школе с 1948 года). Пришёл он довольно сильно хромающим вследствие военного ранения, но постепенно хромота его уменьшалась. И, в конце концов, он смог даже возвратиться к своему довоенному увлечению – акробатике. Уроки физкультуры с Иваном Гавриловичем были скорее весёлыми играми, а не уроками. Бабкин постоянно шутил, показывал нам незамысловатые фокусы. Теперь, задним числом, он мне напоминает всемирно известного клоуна Олега Попова. И манерой общения с детьми (зрителями), и даже голосом. [О голосе наших учителей, о манере говорить я упомяну ещё не раз. Верю я в большое значение тембра, модуляций, пр. голоса для убеждения слушателя, сторонника, противника, врага…Часто во время своих выступлений сожалел я, что мой голос желанными качествами не обладает.] Иван Гаврилович принимал участие во многих городских мероприятиях по выходным дням. Его хорошо знали и любили дети не только нашей школы. А вместе с ними – и взрослые. Хочу привести вот такой пример. Однажды я попал на городские соревнования по акробатике. Проводились они в костёле бывшего иезуитского монастыря, что располагался в Мурах. Там был городской спортивный зал, мало пригодный для многих видов спорта, но для гимнастики и акробатики – сходило. Акробатика тех лет не имела ничего общего с нынешней. Разбег, пружинящий трамплин – сальто вперёд, назад, прогнувшись – более или менее удачное приземление. Иван Гаврилович был, честно говоря, не самым молодым и не самым лучшим. Но, аплодировали ему громче всех. Оценки, правда, несмотря на восторги зрителей, были не для первого и рядом с ним расположенных мест. Особо зрителей возмущало то, что невысокие оценки Бабкин получал и от своей жены, бывшей среди судей этого соревнования. «Ну, если, уж, своя жена засуживает, так что говорить о других судьях…». Болельщики Ивана Гавриловича были едины в своём понимании причины того, почему чемпионом Иван Гаврилович не стал. Уже в начальных классах сформировалось ядро лучших учеников-отличников, которые, как и их родители, не могли себе представить окончание очередного класса без «Похвальной грамоты». Закончил я 1-й класс (и ещё несколько классов) с «Похвальной грамотой» – красивым плотным листом бумаги, на котором в верхних углах «сидели два ясных сокола: один сокол – Ленин, второй сокол – Сталин» (из стихотворения в учебнике «Родная речь»!). Некоторые родители вывешивали такие грамоты своих «вундеркиндов» в рамке под стеклом, а моя мама скромно прятала мои грамоты в шкаф. И не сохранила для истории. А, жаль!