konf_2010_sb

шего в нем лица»1. Интересным представляется мнение авторов учебника «Уголовное право» (А.А. Герцензона, Н.Д. Дурманова, М.М. Исаева и др.) по вопросу соучастия. Указывалось, что фигура организатора является среди соучастников самой опасной фигурой преступления, особенно в сложившейся ситуации в стране, характеризовавшейся ростом сопротивления контрреволюционных элементов с целью свержения социализма и восстановления капитализма. Понятие организаторов преступления не укладывалось в рамки прежнего деления соучастников на подстрекателей, пособников и исполнителей. Деятельность организатора была качественно отлична от деятельности указанных видов соучастия. Однако она могла включать в себя каждый из видов соучастия как один из составных элементов общей деятельности организатора преступления. Уголовный кодекс особо выделил исполнителей из числа прочих соучастников, несмотря на то, что определения исполнителя не давалось. Что же касается подстрекателей, то эти лица должны были склонить к совершению преступления, в отличие от позиции УК БССР, по которому подстрекателем признавалось лицо, склонявшее к совершению преступления. Такой подход существенно расширил рамки понятия подстрекательства2. Постановления о соучастии содержались также в Особенной части УК РСФСР 1926 года (ст. 59-2, 60, 60-1). К примеру, ст. 58-11 предусматривала ответственность за организационную деятельность и участие в организации, образованной для совершения контрреволюционных преступлений: «Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации, образованной для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой, влекут за собой меры социальной защиты, указанные в соответствующих статьях настоящей главы». Таким образом, при том, что организатора преступления Общая часть УК РСФСР 1926 года не предусматривала, Особенная часть кодекса содержала ряд статей об уголовной ответственности организатора. Организаторы и исполнители преступлений несли наибольшую ответственность. Так, ст. 59-2 УК РСФСР 1926 года определяла: «Массовые беспорядки, сопровождающиеся погромами, разрушением железнодорожных путей или иных средств связи, убийствами, поджогами и другими подобными действиями, влекут за собой, – А) в отношении организаторов и руководителей массовых беспорядков, а равно всех участников, совершивших указанные выше преступления или оказавших вооружѐнное сопротивление власти –

1Уголовный кодекс. Научно-популярный практический комментарий / под ред. М.Н. Гернета и А.Н. Трайнина. М., 1927. С. 29-32.

2См: Бурчак Ф.Г. Учение о соучастии по советскому уголовному праву. Киев, 1969. С. 29.

скую обстановку и политические настроения в обществе. Многие нормы, в том числе регулирующие институт соучастия, решали вопросы борьбы с контрреволюцией и построения новых отношений. Государство, как и прежде, видело в преступлениях, совершаемых в соучастии, повышенную общественную опасность и старалось бороться с ними всеми допускаемыми уголовным правом методами. При этом чѐтко различались соучастники преступлений по характеру выполняемой ими функций и степени социальной опасности: исполнители, подстрекатели, пособники с целью индивидуализированного определения наказания для каждого из них. Уголовно-правовые нормы о соучастии этого периода в последующем были видоизменены и положены в основу уголовного законодательства.

Существенные изменения в регулировании вопроса об ответственности за соучастие внесли Основы уголовного законодательства СССР, принятые 25.12.1958 года, которые наравне с принятыми на их базе в 1959 – 1961 годах уголовными кодексами союзных республик явились новым шагом в развитии института соучастия в преступлении. В ст. 17 Основ давалось определение соучастия: «Соучастием признается умышленное совместное участие двух и более лиц в совершении преступления». Как писал М.А. Шнейдер, «при таком определении отпадает основание для признания соучастия в неосторожном преступлении»1. Более того, в соответствии со ст. 17 соучастниками, помимо исполнителей, подстрекателей и пособников, признавались организаторы. Также в Основах 1958 года указывалось, что пособничеством считается только заранее обещанное укрывательство. Ответственность за заранее необещанное укрывательство, согласно ст. 18, наступала лишь в случаях, специально предусмотренных законом. При назначении наказания принимались во внимание степень и характер участия каждого из соучастников в совершении преступления. О степени опасности лица, участвовавшего в преступлении, ничего не говорилось.

После принятия Основ 1958 года некоторые авторы обращали внимание на несоответствие их, а впоследствии и Уголовного кодекса РСФСР 1960 года, введѐнного в действие с 01.01.1961 года, нормам международного права в области прав и свобод человека, которые были закреплены во Всеобщей декларации прав человека 1948 года, Международном пакте о гражданских и политических правах 1966 года, а также в других международных документах о правах и свободах человека2. Такая позиция не была лишена оснований. Но одновременно в тот период бытовали тенденции учѐта национальных особенностей. Можно критиковать принятые Основы с позиций се-

1Шнейдер М.А. Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных рес-

публик. М., 1959. С. 14.

2См.: Наумов А.В. Российское уголовное право. Общая часть: курс лекций. М., 1996. С. 83-84.

годняшнего дня, но историческое значение этого документа остаѐтся неизменным – это был качественно новый нормативный акт и по форме, и по содержанию, существенно усовершенствовавший институт соучастия. В нем прослеживаются и черты преемственности с дореволюционным уголовным правом.

Таким образом, Основы 1958 года закрепили понятие соучастия, указав на то, что невозможно соучастие в совершении неосторожного преступления и неосторожное соучастие в преступлении. Кроме того, они дополнили круг соучастников фигурой организатора, дав ему, так же, как и остальным видам соучастников, определение. Закрепление получил новый принцип ответственности: наказание каждому соучастнику определялось с учѐтом характера действий и степени их участия в совершении преступления. Основы решили спорный вопрос о прикосновенности к преступлению. Из соучастия в ст. 18 они выделили отличный от него институт укрывательства, заранее не обещанного исполнителю. В отличие от него заранее обещанное укрывательство рассматривалось как пособничество. Особой формой прикосновенности признавалось приобретение и сбыт имущества, заведомо добытого преступным путѐм. Другим видом прикосновенности признавалось недонесение (ст. 18). Попустительство по общему правилу не влекло ответственности (ст. 19). Однако многие вопросы в этом нормативном акте остались нерешѐнными. Например, закон не решил проблему форм соучастия (в частности, такой распространѐнной его формы, как групповое преступление), не были детализированы субъективные признаки соучастия, что обедняло правовое представление о преступности в целом и не давало должных юридических оснований для борьбы с групповой и организованной преступностью как явлением, качественно отличающимся от совершения преступления в обычном соучастии1.

Полностью соответствовал Основам уголовного законодательства

СССР и союзных республик Уголовный кодекс 1960 года по вопросу о видах соучастников, УК РСФСР воспринял понятие соучастия. Однако в ходе его применения на практике приходилось решать проблемные вопросы, например: определение понятия совместности; умышленного характера вины; осознанность действий; формы соучастия; понятие банды и еѐ отличительные признаки; отличительные черты соучастников преступления и квалификация действий соучастников и другие.

В Особенной части УК РСФСР 1960 года определялось несколько разновидностей группы: организация (ст. 72), банда (ст. 77), преступная груп-

пировка (ст. 77(1)), группа (ст. 117, 190(3), 227, 238, 240, 244), организован-

1 См.: Организованная преступность / под ред. А.И. Долговой, С.В. Дьякова. М.,

1989. С. 274.

УДК 340.152

С.С. Бойчук, канд. филос. наук, преп. кафедры философии права, истории и культурологии Луганского государственного университета внутренних дел им. Э.А. Дидоренко, Украина

ОСОБЕННОСТИ ПОНИМАНИЯ ЗАКОНА И ВОЗДАЯНИЯ ЗА ЕГО НАРУШЕНИЯ В КУЛЬТУРЕ ДРЕВНЕЙ ЭЛЛАДЫ

Рассматривается философско-исторический аспект правопонимания в Древней Греции, указывается на постоянство закона и неизменность его во времени, невозможность его нарушения.

Солнце не перейдѐт своей меры, иначе бы его настигли Эринии, помощницы Правды.

Г е р а к л и т

Существует устойчивый и распространѐнный стереотип о современности Эллады и западной цивилизации. Прибегнув к некоторой вольности слога, можно утверждать о присутствии слепой веры в своеобразную одновременность этих культур. Новоевропейская культура привыкла считать, что Аристотель думал как мы, а Перикл защищал те же политические ценности. Как говорил один из лучших знатоков античности, которому было суждено стать величайшим филологом ХIХ века, но он предпочѐл бессмертие в качестве философа, определившего своими мыслями столетие, что день прожит напрасно, если на протяжении него человек не освободился хотя бы от одной иллюзии. Так вот, одна из таких иллюзий не просто человека, а целой цивилизации – мнение о том, что среднестатистический налогоплательщик, с телеэкранов столь привычно для нас переживающий о соблюдении своих прав, понимает закон так же, как и современник Перикла. Для того чтобы понять эту разницу, рассмотрим сущность закона с точки зрения греческой культуры.

Итак, первым и необходимым признаком закона в эллинском мироздании символического выступала его неизменность во времени. Если не учитывать момент создания закона законодателем, можно сказать, что неизменность закона фактически означает его вечность. Такое понимание сущностных атрибутов писаного права объясняется столь характерной для эллинского мышления направленностью на поиск безусловных универсалий, проясняющих и упорядочивающих первозданный хаос текущей жизни-реки.

Залевк и Харонд – великие создатели законов (слава Харонда (примерно кон. VI в. до н.э., родом из Катаны) как законодателя уступала только славе Дракона и Солона) для халкидских колоний на Сицилии и в Южной Италии (Катана, Регия) – с целью обеспечить нерушимость собственных

правовых предписаний постановили, что все изменения в законы следует вносить согласно следующей процедуры. Инициатор нововведения должен был прийти в законодательное собрание с верѐвкой на шее и в случае непринятия его «поправки» удавиться, не сходя с места. Если во время разбирательстве какого-нибудь дела возникнет разногласие в толковании закона и одна сторона будет его понимать одним образом, а другая совершенно иным, то следует спорящим прибыть в cуд с верѐвкой на шее, и тот, чьѐ толкование будет признано неверным, обязан задушить себя на месте1.

Легендарный законодатель Спарты, богоподобный Ликург, дав лакедемонянам политические институты и установления, некоторое время наблюдал за тем, как преображается жизнь государства под благотворным влиянием новых истинно разумных предписаний. Окончательно убедившись в том, что его законы ведут к процветанию и славе полиса, он созвал всех граждан на народное собрание и сообщил, что отправляется за советом к оракулу в Дельфы, чтобы узнать волю богов. Ликург взял клятву со спартиатов, что они не отступятся от данных им законов до тех пор, пока он не вернѐтся, и отправился в Дельфы. Услышав от оракула слова о совершенстве и красоте законов, выполнение которых обещало благоденствие городу, Ликург решил внести последнюю лепту на благо сограждан и, попрощавшись с родными, заморил себя голодом. По другим свидетельствам, приведѐнных в жизнеописании у Плутарха, Ликург приказал свои друзьям сжечь его тело, а прах бросить в море, чтобы никто не мог перенести его останки в Спарту и воспользоваться этим для изменения установленных им порядков.

Таким образом, он обеспечил незыблемость законов, то есть, по прекрасным словам Плутарха, «законов, ставших действительностью, вошедших в жизнь, и захотел, насколько может ум человека, сделать их бессмертными, незыблемыми в будущем»2. Оборотной и необходимой стороной нерушимости закона выступала невозможность его нарушить. Интересный пример, подтверждающий существования у эллинов представлений о ненарушаемости законов, встречаем в «Афинской политии» Аристотеля. В последней читаем, что, когда Солон установил свои законы, афиняне давали обет следовать им, девять архонтов же должны были принести присягу на городской площади и клялись посвятить золотую статую в случае нарушение какого-либо закона3. Размер статуи предполагался в рост самого виновного, что для бедной Греции архаического периода было, без сомнения, фантастически сурово, столь же неосуществимо, как и выплата щедрым раджой

1См.: Гаспаров М.Л. Занимательная Греция. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 78.

2Плутарх. Избранные жизнеописания. М.: Искусство, 1989. С. 259.

3См.: Аристотель. Афинская полития. М.: Государственное социально-экономи- ческое издательство, 1937. С. 15.

зание настигало совершившего преступления так же, как и предписание закона всемирного тяготения, вышедшего из окна.

Согласно легендарной традиции, по закону Харонда запрещено было появляться в народной собрании вооружѐнным. Однако однажды, преследуя своего врага, он сам вбежал в народное собрание с мечом. «Ты нарушаешь собственный закон, Харонд!» – крикнули ему граждане. «Нет, подтверждаю!», – ответил законодатель, выхватил меч и вонзил его себе в грудь1.

Именно в контексте такого видения закона как некоего идеального эйдоса открывается и истинное понимание места и сущности преступления как нарушения существующей гармонии и упорядоченности космоса. Преступник в сознании древних греков – это, прежде всего, тот, кто своими действиями расшатывает равновесие социального и естественного порядка вещей. При этом совершенно не важно, что является истоком этого нарушения: чрезмерные достоинства и доблесть или чрезмерные пороки и несовершенство: и первое, и второе может быть выражением гордыни, заносчивости, человеческой дерзости hybris, которая неминуемо вызывает зависть богов и заслуженную кару. Закономерным следствием такого восприятия преступления стала практика остракизма2, направленная на изгнание из полиса наиболее выдающихся людей, угрожавшим своим величием правильным пропорциям города так же, как и чрезмерно развитые или выдающиеся отдельные органы человеческого тела нарушают красоту и совершенство целого. Показательно, что самого достойного гражданина Эфеса и товарища Гераклита – Гермодора изгнали с убеждением: «Пусть не будет среди нас ни один, кто превосходит нас, а если такой найдѐтся, да будет он на чужбине и с чужими».

Каждому греку было известно с детства: одна струна кифары, натянутая сверх должного, нарушает их согласованное звучание в мелодии и необходимо приводит к расстройству инструмента, поэтому возмутившие своей ограниченностью Гераклита эфесцы следовали духу его диалектики лиры и лука.

Таким образом, будучи отображением вечных и абсолютных первопринципов, архетипических форм, вневременных сущностей, что стояли за конкретной действительностью и именно поэтому придавали ей высший смысл и форму, номос – волеустановленный закон для того, чтобы быть законом, – должен характеризоваться признаками истинного бытия как парме- нидо-платоновской философии, так и архаической предфилософской картины миры эллина – постоянством и неизменностью во времени.

1Гаспаров М.Л. Указ. соч. С. 79.

2См.: Суриков И.Е. Архаическая и классическая Греция: проблемы истории и источниковедения. М.: КДУ, 2007. С. 101.