Guseynov-_Antichnaya_etika

умерить наслаждения, придать им совершенный вид, провести границу между удовольствиями и страданиями, подчинить их голосу разума. И хотя в этом отношении этическая деятельность поднимается над природой, в то же время она зависит от нее, ибо всегда сохраняется опасность того, что наслаждения могут перелиться через край, выйти за разумные границы. Созерцательная деятельность порывает эту пуповинную связь с животной природой человека. Она сама оказывается источником наслаждений, к тому же наслаждений особых, которые сами по себе являются благом и не могут перейти в противоположность, стать чрезмерными. "Удовольствия существуют и помимо страдания и влечения, когда естество не испытывает нужды, как, например, удовольствия умозрения...

Удовольствия от умозрения и учения заставляют больше заниматься умозрением и учением" (ΕΝ, VII, 13, 1153а). Назначение второго трактата об удовольствиях, с которого начинается десятая книга "Никомаховой этики", и заключается в том, чтобы провести рaзгpaничeниe между удовольствиями, которые могут стать чрезмерными и дают начало чувственному образу жизни, и удовольствиями, которые столь же прекрасны, как и порождающая их деятельность.

Аристотель не проcто описал сугубо человеческие, сопряженные с познавательной и в целом духовной деятельностью удовольствия. Этот величайший ученый античности одновременно внес огромный вклад в само формирование высокого пласта человеческой души. В этом смысле одно его свидетельство имеет силу доказательного аргумента.

Свои выводы, в силу которых первая эвдемония состоит в созерцательной деятельности, Аристотель обобщает в следующей формулировке: "Итак, поскольку из поступков сообразно добродетели государственные и военные выдаются красотой и величием, но сами лишают досуга и ставят перед собою цели, а не избираются во имя них самих; и, поскольку, с другой стороны, считается, что деятельность ума как созеpцaтeльнaя отличается сосредоточенностью и помимо себя самой не ставит никакой цели, да к тому же дает присущее ей удовольствие (которое, в свою очередь, способствует деятельности); поскольку, наконец, самодостаточность, наличие досуга и неутомимость (насколько это возможно для человека) и все остальное, что признают за блаженным, – все это явно имеет место при данной деятельности, постольку она и будет

полным и совершенным счастьем человека, если охватывает полную продолжительность жизни, ибо при счастье не бывает ничего неполного" (ΕΝ, X, 7, 1177в).

Аристотель, без сомнения, идеализировал умственно-созерцательную деятельность. Философы, наиболее полно воплощавшие мыслительные (дианоэтические) добродетели, тоже подвержены болезням и другим превратностям природного бытия, нуждаются в благосклонности судьбы, они также должны обладать внешними благами, по крайней мере "средним достатком". Аристотель преувеличивал самоцельность теоретической деятельности, она отнюдь не свободна от общественного мнения, политических влияний. Разве не свидетельствует об этом судьба Анаксагора, Протагора, изгнанных из Афин за свои мировоззpeнчeскиe установки; трагическая судьба Сократа, осужденного согражданами на смерть за просветительскую деятельность; наконец, судьба самого Аристотеля, который после смерти Александра Македонского вынужден был покинуть свою вторую родину, не без остроумия заявив при этом, что он не хочет еще раз искушать афинян против философии?! Аристотель, по-видимому, понимал, что теоретическая последовательность его

рассуждений покупается ценой отступления от жизненной правды. Созданный им образ высшего блаженства в какой-то степени лишается специфического признака человеческого счастья – осуществимости. И в конце "Никомаховой этики" он именует разум проявлением божественного в человеке и приходит к заключению: "Подобная жизнь будет, пожалуй, выше той, что соответствует человеку, ибо так он будет жить не в силу того, что он человек, а потому, что в нем присутствует нечто божественное" (ΕΝ, Χ,7, 1177в).

Первая эвдемония связана с философско-познавательной деятельностью. Придав познавательной деятельности высший ценностный статус, Аристотель шел в том же направлении, в каком он шел, связывая вторую эвдемонию с политикой и фактически развернул такую этическую концепцию, согласно которой мораль имеет объективно значимое содержание и не может быть сведена к личностным добродетелям. В этой связи можно указать на ряд моментов.

Свобода свободных от необходимого труда людей открывала перед ними возможность самим задавать себе формы деятельности – необъятные пространства свободных занятий, которые,

пользуясь современной лексикой, обобщенно можно назвать духовным производством. Аристотелево учение о мыслительных добродетелях и высшей эвдемонии может быть понято как способ осознания свободными людьми (господами) вдохновляющих перспектив, вытекающих из их положения. Когда философ говорит, что свободный от необходимого труда досуг, являющийся предпосылкой и формой бытия добродетельной личности, требует от индивида целeнaпpaвлeнной упорной работы по духовному самосовершенствованию, что вершиной этого процесса личностного развития является самозабвенное увлечение познавательной деятельностью, то он, в сущности, подвергает критике праздное злоупотребление свободными людьми своим положением и формулирует позитивную программу их деятельности. Более того, с этой точки зрения саму идеализацию философского познания можно осмыслить как нормативную установку, как требование быть верным своему назначению. Высшая добродетель оказывается долженствовательным принципом.

Познание требует строгого подчинения логике объекта, его целью является истина. Познание не есть функция умственных возможностей отдельного индивида, оно несводимо к

отношению "индивид – внешний мир". Постижение истины не является самоцелью, оно обусловлено практическими потребностями социального и экономического развития, включено в общий процесс функционирования и развития общества. Кроме того, сама научная деятельность с ее школами, организацией и т. д. представляет собой опрeдeлeнноe общественное отношение. Поэтому сведение блаженства к созерцательной (теоретико-познавательной) деятельности фактически по своему объективному теоретическому смыслу означало признание лежащего вне индивида социального источника нравственности. Человеческий индивид достигает вершины личностного развития по мере того, как он осваивает социально-историческую потребность в познавательной деятельности, – такова мысль, которая объективно содержится в этической теории Аристотеля.

24.944 Понятие моральной личности Гусейнов А.: Античная этика, 191

ПОНЯТИЕ МОРАЛЬНОЙ ЛИЧНОСТИ

Хотя в своих учениях об эвдемонии Аристотель объективно вплотную подошел к пониманию нравственности как объективно обусловленного общественного отношения, все же в основном он видит в нравственности опрeдeлeнноe состояние личности. Его этика является этикой добродетелей. Она содержит глубокое исследование хаpaктepных особенностей человека как субъекта нравственности. Для Аристотеля мораль – это прежде всего моральная личность.

Согласно Аристотелю какого-то общезначимого, вне- и надындивидуального и в этом смысле объективного критерия различения добра и зла не существует. Добродетельное поведение не имеет фиксированного, устойчивого содержания, его мера индивидуализирована. Сказанное относится и к отдельным добродетелям, которые интерпретируются как искусство правильной жизни, практические навыки. К примеру, какой человек или какой поступок является мужественным? С точки зрения Аристотеля, нельзя дать определенный содержательный ответ на этот вопрос. Тот человек

24.945 Понятие моральной личности Гусейнов А.: Античная этика, 191

мужествен, "кто выносит, что следует, и ради того, ради чего следует, так, как следует, и тогда, когда следует, и соответственно испытывает страх и проявляет отвагу" (ΕΝ, III, 10, 1115в). А как узнать, когда и что следует выносить, чего избегать, страшиться и т. д.? Это – прерогатива и привилегия мужественного человека. Применительно к справедливости (правосудности) и умеренности (благоразумности) Аристотель пишет: "Поступки называются правосудными и благоразумными, когда они таковы, что их мог бы совершить благоразумный человек, а правосуден и благоразумен не тот, кто просто совершает такие поступки, но кто совершает их так, как делают это люди правосудные и благоразумные" (ΕΝ, II, 3, 1105в).

В "Большой этике" он задается вопросом, как установить, когда иррациональные склонности направляются разумом или, говоря по-другому, как индивид может определить, руководствуется он правильным рассуждением или нет. Тогда, когда чувства не мешают разуму, отвечает Аристотель. А как узнать, мешают чувства разуму или нет? В данном вопросе, полагает философ, никаких рекомендаций и правил уже не может быть. Это каждый человек должен почувствовать сам (ММ, II, 10, 1208 а). Совесть Аристотель

24.946 Понятие моральной личности Гусейнов А.: Античная этика, 192

определяет как "правильный суд доброго человека" (ΕΝ, VI, 11, 1143а). Говоря о границе удовольствий, он отмечает, что здесь "в каждом отдельном случае мерой является добродетель и добродетельный человек как таковой" (ΕΝ, X, 5, 1176а). Словом, получается так, что моральная личность носит свои критерии в себе, она как бы светится изнутри. Во всех своих этических сочинениях при рассмотрении различных вопросов Аристотель то и дело возвращается к этому положению и неизменно повторяет, что добродетель нельзя определить иначе как свойство добродетельной личности, что нравственный поступок есть, по сути дела, поступок нравственного человека. Этот тезис, концентрирующий своеобразный ход мыслей и исторический колорит этики Аристотеля, имеет, на наш взгляд, глубокий смысл.

Аристотель исследует один из центральных для этической теории вопросов о всеобщих определениях нравственного поведения и приходит к странному, на первый взгляд, выводу, что нет всеобщих определений, а есть их конкретный носитель – моральная личность. Не существует общих, неизменных правил, применение которых гарантирует похвальное поведение; добродетель в каждом случае требует

24.947 Понятие моральной личности Гусейнов А.: Античная этика, 192

со стороны субъекта особого такта. Этот такт не содержит в себе ничего мистического, он является функционирующей на чувственном уровне способностью, формируемой в опыте добродетельного поведения. О. Гигон, обративший внимание на связь аристотелевского понятия моральной личности с образом мудреца в последующей этике, подчеркнул, что это понятие и этот образ выполняют совершенно определенную функцию, являются "посредствующим звеном между всеобщим и особенным"84, т. е. той формой, в которой общие нравственные определения приобретают реальностьипрактическуюдейственность.

Добродетельность человека зависит от него самого, но совсем в другом смысле, чем отдельные поступки. Отдельные поступки подконтрольны в полном объеме, с учетом всех особенных обстоятельств. А нравственные устои (состояние, склад души) подконтрольны индивиду только в начале, "постепенное их складывание происходит незаметно, как то бывает с заболеваниями" (ΕΝ, III, 8, 1114в). Раз сложившись, нравственный хаpaктep (нравственная определенность) личности становится самостоятельным детерминирующим началом. Хаpaктep человека есть его демон, говорил еще Гераклит. И в самом деле, люди