Аникст А.А. Шекспир. Ремесло драматурга

334 Конфликт

зрения поэтической — как прекрасные художественные вымыслы. Шекспир, — не побоимся сказать это, — по-ви- димому, и сам верил в привидения. Во всяком случае, вера эта была столь распространена в его время, что он создавал свои драматические эффекты, опираясь на нее. Но надо признать и другое. Все сверхъестественные явления в пьесах Шекспира — органическая часть мира, который он воплощал на сцене. Однако самостоятельного значения они не имели. Роковой выбор герои Шекспира делают сами, а не под давлением высших сил. Драматургическая система Шекспира выражает гуманистическую концепцию человека как центра мироздания. Поэтому для вселенной не безразлична судьба выдающихся людей. Она участвует в драме их жизни, будь то трагедия или комедия, участвует, так сказать, параллельно тому, что происходит в душах героев.

Космические силы по-разному проявляют себя в пьесах Шекспира, в этом нет единообразия, но присутствие их обязательно обнаруживается то в виде небесных знаков, то бурных перемен погоды, то в виде необычных явлений на самой земле, то в виде призраков и духов, то в появлении дьявольских сил, воплощавшихся в отвратительных человеческих существах.

В «Ричарде III» с наибольшей полнотой и ясностью отражены некоторые стороны политического трактата итальянского гуманиста Никколо Макиавелли «Князь» (1513). Макиавелли допускал, что для благих целей, как, например, объединение страны, правитель может прибегать к неэтичным методам, лишь бы они дали необходимый положительный результат. Но Макиавелли был неправильно истолкован в том смысле, будто он вообще не считал зазорными измену, коварство, жестокость и оправдывал личное честолюбие. Ложное понимание трактата породило понятие «макиавеллизма» как оправдания любой подлости.

Ричард III у Шекспира — типичный «макиавеллист». Его интриги основаны на точном расчете, и он, как известно, никогда не ошибается. Самое невероятное удается ему, потому что он знает, как усыпить бдительность одних, поймать в силки других, — словом, этот мастер беззастенчивой политической интриги настоящий «реа-

335 Микрокосм

лист». Но Шекспир показывает, что есть силы, не подвластные даже этому умелому захватчику и тирану. Души убитых им не знают покоя. Они жаждут мести, и когда на земле находятся смельчаки, восстающие на кровавого узурпатора, духи появляются накануне решающего боя. Каждый из них подходит к обеим палаткам

Дух Генри (Ричарду): «Генри велит: отчайся и умри», (Ричмонду): «Будь победителем, святой и добрый». Дух Кларенса (Ричарду): «В бою ты вспомни завтра обо мне. Меч вырони — отчайся и умри!», (Ричмонду): «Пусть ангелы хранят твой меч; будь счастлив!» И так дальше: дух Риверса, дух Грея, дух Вогена, дух Хестингса, духи юных принцев, леди Анны, Бекингема — все желают Ричарду одного: «Отчайся и умри!» И все они благословляют Ричмонда, сулят ему победу, уверенные в том, что и высшие небесные силы за него. Последний из духов, призрак Бекингема, точно знает это:

И ангелы и бог с тобой в бою, А Ричард перед бездной на краю!

(V, 3, 175)

Призраки вещали смерть нарушителю мирового порядка Ричарду и победу восстановителю мира и общественной гармонии Ричмонду. Во всяком случае, именно так понимает свою миссию победитель Ричарда:

. . .Причастившись тайн, соединим Мы с Белой розой Алую навек, И единенью улыбнется небо,

Что долго хмурилось на их вражду.

(V, 5, 17. АР)

Образы Шекспира ясно показывают, как соотносится история войн Алой и Белой Роз с понятиями великой цепи бытия.

Не стану возвращаться ни к «Гамлету», ни к «Королю Лиру»,— выше было приведено много свидетельств того,

338 Конфликт

что это выходец из потустороннего мира. Единственное, что волнует Брута: «Кто ты такой — бог, добрый дух илы демон?» (IV, 3, 279). Призрак отвечает: «Я твой злой гений, Брут». То дух убитого Брутом Юлия Цезаря, кото-, рый зловеще предрекает: «Встретимся при Филиппах».

Даже Кассий, придерживающийся взглядов, не одот бряемых официальной религией, вынужден обратить внимание на вещие знаки:

Ты знаешь, я сторонник Эпикура, Но мнение свое переменил

Исклонен верить в предзнаменованья. Когда от Сард мы шли, на наше знамя Спустились два орла, как на насест.

Из рук солдат они хватали пищу

Идо Филипп сопровождали нас. Сегодня ж утром вдруг они исчезли,

Ивороны и коршуны взамен их Кружат над нами и на нас глядят, Как на добычу; тени их сгустились, Как полог роковой, и наше войско Под ним готово испустить свой дух.

(V, 1, 77. МЗ)

Узнав о гибели Кассия, Брут понимает: это — месть Цезаря, дух которого явился ему накануне битвы:

О Юлий Цезарь, ты еще могуч!

Идух твой бродит, обращая наши Мечи нам прямо в грудь.

(V, э, 94)

Наступает и конец Брута. Он вцрит, что сражение проиграно, и говорит соратнику:

Тень Цезаря ко мне являлась дважды Средь мрака ночи, — в первый раз у Сард И прошлой ночью, в поле у Филипп.

Я знаю, что мой час пришел!

(V, 5, 17)

Значит, тень Цезаря — не символ, а реальная сила, и это Брут прекрасно понимает; даже «материалист» (эпикуреец) Кассий приходит к выводу, что потусторонние силы неодобрительно относятся к мятежу, одним из

340 Конфликт

на Кипре в тревоге. Первым достиг гавани корабль, на котором плыли Дездемона и Яго, за ним причаливает корабль Кассио. Его первые слова — об Отелло, который еще в море:

Да будет небо Ему защитой. Он пропал вдали

От него же мы узнаем, что к Дездемоне стихия была благосклонна:

Морские волны, воющие ветры, Зубчатые утесы и пески, Коварные враги безвинных стругов,

Как бы плененные красой, смиряли Свой дикий нрав и не мешали плыть Небесной Дездемоне.

( I I , I, 68. МЛ)

Сойдя на берег, Отелло выражает радость, что буря миновала, не принеся беды ни Дездемоне, ни ему, ни Кипру, ни Венеции:

Такая тишь, — пусть будят штормы смерть, Пускай корабль взбирается на вал, Как на Олимп, чтоб тотчас рухнуть в бездну, Как с неба в ад ...

(II, 1, 187. БЛ)

Наше современное понимание трагедии подсказывает нам лишь то, что эта буря — одна из тех обычных опасностей, связанных с трудной жизнью Отелло, о которых он столько рассказывал в доме Б^абанцио. Дездемона приобщилась к этой жизни, и Отелло, встретив ее на

рядке. Мы уже достаточно знаем Шекспира, чтобы понять

341 Микрокосм

это как предвестие несчастья. Конечно, вмешательство небес не было прямым. Страшная драма разыгралась изза интриг Яго. Но и Яго — части'ца мироздания, только не тех благих сил, которые спасли Дездемону от бури, а той страшной потусторонней сферы, где обитают силы зла. Узнав в конце всю меру коварства Яго, Отелло при виде его с удивлением говорит: «Я копыт не вижу» (V, 2, 285), — только дьявол мог натворить все то, что сделал злобный поручик. Теперь он для Отелло уже не «честный Яго», как называл он его раньше, а «полудьявол», и единственное, чего мавр не понимает, — «с какой он целью /Моей душой и телом овладел» (V, 2, 302). Лодовико тоже неспроста называет Яго «адским злодеем» (hellish villain, V, 2, 368).

Если кто-нибудь еще сомневается в том, что к драме причастны силы неба и ада, то вот свидетельства, исходящие от главных жертв трагедии. Во время бурного объяснения между ними Отелло требует от Дездемоны, чтобы она поклялась в верности. Дездемона заверяет, что она «тебе и долгу верная жена» (IV, 2, 34). Отелло требует (дословно): «Попробуй, поклянись в этом, и это погубит тебя (навеки), однако из-за того, что ты подобна небесному существу, сами дьяволы испугаются схватить тебя; так будь же проклята вдвойне, клянись, что ты верна» (IV, 2, 35). Отелло не раз повторяет, что у Дездемоны ангельский лик, поэтому ее измена вдвойне ужасна, ибо небесный вид таит дьявольскую сущность. Дездемона клянется: «Небеса доподлинно знают» (IV, 2, 38), что она верна, но Отелло возражает: «Небеса доподлинно знают,что лжива ты, как ад» (IV, 2, 39). И Отелло гонит от себя Дездемону, как святые гнали дьявола, пришедшего искусить их в прекрасном женском обличье:

Дездемоны. Вывод, который он делает для себя, достоин его героической личности. Он не впадает в отчаяние, а, как это ему было свойственно и раньше, перед лицом

342 Конфликт

испытаний закаляет душу — в данном случае для сурового суда и мести оскорбительнице:

Терпенье, херувим светлейший рая, Стань ада грозной фурией теперь!

(IV, 2, 62. БП)

Словесная ткань трагедии, ход мыслей ее главных персонажей свидетельствуют о том, что во всем происходящем они видят борьбу тех вселенских сил неба и ада, которые воплощают начала добра и зла. Подчеркнем: нравственные категории здесь не абстракции, а воображаемая реальность двух полюсов вселенной — неба и преисподней.

Повторяю сказанное уже не раз: кажущееся нам просто поэтическими оборотами речи, сравнениями и метафорами и в этой трагедии имеет буквальный смысл — космические силы, стихии природы и сверхъестественные начала причастны к судьбе Отелло и Дездемоны, как и к судьбе других героев Шекспира.

Среди трагедий Шекспира «Кориолан» содержит меньше всего прямых отражений связи земных дел с космической жизнью. Но нельзя сказать, что их здесь нет совсем. Сам облик героя под стать другим величественным протагонистам шекспировских трагедий. В нем есть титанизм, возвышающий его над остальным миром. Это признают даже его враги.

Вспомним уподобление Антония богу, которое встретилось нам в другой римской трагедии, или сравнение отца Гамлета с Марсом. Нечто подобное есть и в трагедии гордого патриция. Трибун Синиций не скрывает вражду к Кориолану, но при всем том признает его сверхъестественную мощь: «Он ходит как осадная башня; под его шагами земля дрожит. Взглядом он, кажется, панцирь пробить в состоянии. Голос у него вроде набата, каждое слово — громче пушечнодр залпа. Он сидит в кресле под балдахином, словно статуя Александра. Дайте ему бессмертие да трон на небе — и будет настоящий бог» (V, 4, 19).

Кориолан и сам считает, что небесные силы определяют человеческие судьбы. Он благословляет сына:

343 Микрокосм

Пусть бог войны С согласия Юпитера дарует

Тебе высокий дух, чтоб для бесславья Ты был неуязвим и в ратных бурях Стоял неколебимо, как маяк, Спасая тех, кто лик твой светлый видит.

(V, 3. 70. ЮК)

Этим пожеланием Кориолан хочет передать сыну свои черты, — ведь именно таким был победитель вольсков в Кориоли. Свои доблести Кориолан возводит к влиянию небес. Боги Юпитер и Марс определили ему быть таким,

ане иным. Поэтому нет ничего удивительного в том, что

врешающий момент наступления на Рим во главе армии своих бывших врагов и он, и его мать знают, что небеса небезучастны к происходящему. Волумния, пришедшая умолять, чтобы сын пощадил Рим, взывает к его чувству справедливости и напоминает о воле богов:

Что ж, если наша просьба Несправедлива, прогони меня;

Аесли справедлива — ты бесчестен

Игнев богов изведаешь сполна...

(V, 3, 164. ЮК)

Кориолан смиряет гнев и щадит изгнавший его Рим. При этом он знает, как посмотрят на него боги, наделившие его непреклонностью, от которой он теперь отступил:

О мать, Что сделала со мною ты! Взгляни, Разверзлось небо, и со смехом боги На зрелище неслыханное смотрят.

(V, 3, 182. ЮК)

«Неслыханное» заключается в том, что Кориолан отступил от завета Марса и, вместо того чтобы утвердить свою волю оружием, как это было ему свойственно, стал миротворцем. Он надеется все же, что бог войны не отрекся от него. Когда потом Авфидий обвиняет Кориолана, чтоон нарушил клятву, «проплакал и прохныкал победу», несчастный герой, помнящий о своей былой ратной доблести, взывает к небу, чтобы оно оправдало его: «Марс, ты это слышишь?» (V, Б, 100). Но небеса молчат.