Аникст А.А. Шекспир. Ремесло драматурга
.pdf324Конфликт
сэтим согласен. Различие между ними, однако, в том, что Апемант находит это естественным, а Тимон — противоречащим естеству. На вопрос Тимона, что он сделал бы с миром, если бы мир находился в его власти, Апемант отвечает: «Отдал бы диким зверям, чтобы освободить его от людей» (IV, 3, 324). Тогда Тимон с возмущением спрашивает: «И ты согласился бы закончить свое человеческое существование вместе с остальными людьми и остался бы зверем среди зверей?» Желание Апеманта сравняться со зверями еще более убеждает Тимона в том, что он прав, презирая этого циника: «Каким животным можешь ты стать, не подчинившись другому животному? И каким животным ты уже стал, что не видишь, как проиграешь от такого превращения?» (IV, 3, 346).
Философский смысл спора очевиден. Апемант считает человека низменным по самой своей природе, Тимон отстаивает необходимость для человека возвыситься над животным миром, хотя, как он убедился, большинство людей подтверждают философию Апеманта. Нас, однако, интересует сейчас не столько сам спор, сколько круг понятий, которыми оперируют оба, — а в этом они сходятся, ибо речь идет о признании и отрицании цепи бытия: Тимон отстаивает ее, Апемант отрицает и хочет ниспровергнуть ее, отдав весь мир зверям и уничтожив человека.
ЧЕЛОВЕК
Гуманизм эпохи Возрождения опроверг средневековое учение о ничтожестве человека. Он создал философию, вознесшую человека на небывалую высоту. Это проявилось в новом понимании природы человека. Он уже не сосуд греха, каким его считали в средние века, а самое совершенное из творений бога.
Человек прекрасен уже как существо телесное. Тело его — образец совершеннейшего механизма, способного к самым разнообразным действиям, недоступным даже наиболее развитым четвероногим. Художники Возрождения, изучавшие человеческое тело, обнаруживали не только законы анатомического строения, но и гармонию в
325 Человек
расположении мышц, органов, членов, всей фигуры в целом. Вот почему даже анатомические зарисовки Леонардо обладают художественностью. Позы и движения также изучались художниками не только с точки зрения естественности, но и с точки зрения красоты. Они открывали ее в каждом шаге, жесте, повороте фигуры или головы. Их этюды были изучением наиболее прекрасного во внешнем облике человека.
Шекспир не устает восхищаться телесной красотой человека. «Царственное величие красоты» (ITVI, V, 3, 70) способно глубоко поразить человека. Подлинные гимны красоте слагает Шекспир в комедии «Бесплодные усилия любви», где эта тема вместе с темой любви является центральной. Речь идет не об абстрактной небесной красоте, а о красоте земной, и воплощением ее является женщина. Бирон восхищен своей возлюбленной:
Kutf б мог, на красоту ее лица Ослиным оком дерзновенно глядя, Не превратиться тотчас же в слепца?
(IV, 3, 226, ЮК)
Красота —это высшее совершенство мира, и оно воплощено в прелестной женщине, Розалине:
Все краски, слив сверкание свое, Украсили собой ее ланиты.
Так совершенна красота ее, Что в ней одной все совершенства слиты.
( I I I , 3, 232. ЮК)
Красота неотделима от других достоинств. Гамлету его покойный отец рисуется образцом всех человеческих совершенств:
Как несравненна прелесть этих черт; Чело Зевеса; кудри Аполлона; Взор, как у Марса, — властная гроза; Осанкою — то сам гонец Меркурий На небом лобызаемой скале; Поистине такое сочетанье,
Где каждый бог вдавил свою печать, Чтоб дать вселенной образ человека.
(III* 4, 53. МЛ)
326 Конфликт
Учение гуманистов о том, что человек богоподобное существо, получает здесь совершенно точное выражение. Старший Гамлет уподоблен богам (мы простим Шекспиру, что он смешал воедино греческие и римские божества). Вспомним при этом, что облик каждого из языческих небожителей как в античном, так и ренессансном искусстве наделялся совершенной красотой. Не может быть, чтобы Шекспиру не удалось увидеть ни одного древнего или нового изображения античных богов. Достаточно вспомнить его поэму «Венера и Адонис», пластические образы ее двух героев, чтобы почувствовать, насколько постиг Шекспир античный идеал — в его ренессансном переосмыслении. Но не только эстетически, философски человек был также высоко поднят мыслителями Ренессанса.
В великой цепи бытия, как ее понимали гуманисты, человеку отводится особое место. Он стоит между двумя великими мирами: ниже его — все царство материального, растительный и животный миры; над ним небеса — царство духа. Человек причастен обоим мирам: как существо телесное, он — плоть, материя; как существо духовное, он наделен разумом, который является в нем частицей божественности. Средневековое учение о жизни, признавая за человеком это место, однако отвергало все материальное, как бремя, тяготящее человека и влекущее к грехам. Ренессанс, как известно, реабилитировал плоть, но отнюдь не поставил телесную природу на один уровень с божественной стороной личности — разумом. Гуманисты были в большинстве последователями Платона и ставили духовное начало превыше всего.
Основоположник ренессансного платонизма, флорентинец Марсилио Фичино уже в конце XV века провозгласил, что великая цепь бытия есть не механическая последовательность ступеней и не просто сцепление разных звеньев, а некое единство и оно достигается благодаря духовному началу. А на земле таким духовным началом обладает лишь человек. «Для Фичино человек равнозначен разумной душе, его совершенство обнаруживается в роли, которую он играет как центр и связующее звено всего мира, благодаря бесконечной способности мышления и воли, познания и любви, умения отождест-
327 |
Человек |
|
вить себя |
со всеми другими вещами» 1. Пико делла |
Ми- |
рандола |
в речи «О достоинстве человека» пошел |
еще |
дальше, выведя человека за пределы вселенской иерар-
хии, поставив |
его над всеми |
и дав ему |
свободу, |
какою |
не обладали |
другие земные |
существа в |
пределах |
цепи |
бытия. Они были привязаны к тому месту, которое определил для них господь. Лишь человеку, по словам Пико, он не поставил никаких границ, дав ему возможность приобщиться к любому из миров, составляющих вселенную.
Повторяя Пико, Аннибале Ромеи популяризировал его идею: «Божественный творец, еще до сотворения человека уделивший свои богатства пропорционально всем существам и каждой живой твари, предписал им непре-
ложные законы: растениям — произрастание, |
живот- |
ным—чувства, ангелам — разум; и вот, не зная, |
каким |
образом жизни одарить своего нового восприемника, божественный мастер в конце концов решил создать его таким, чтобы он, не имея никакого предустановления, обладал способностью участвовать во всем, чем каждый удовлетворялся по отдельности. И тогда, призвав человека, он провозгласил: «Живи, о Адам, так, как тебе нравится, и принимай все дары, которые ты ценишь наиболее высоко». Из этого столь щедрого дара и проистекает причина свободы нашей воли; поэтому в нашей власти жить как растение, как животное, как человек и, наконец, как ангел; если человек предается исключительно тому, чтобы есть и насыщаться, он становится растением; если вещам чувственным, то становится грубым животным; если разуму и общительности, то становится небесным существом; если же он посвящает прекрасный дар ума вещам невидимым и божественным, он сам превращается в ангела и в заключение в божьего сына»2.
Один известный нам студент Виттенбергского университета был, несомненно, знаком с этим учением:
Что человек, когда он занят только Сном и едой? Животное, не больше.
1 |
Р. О. К г i s t е 11 е г. Renaissance Thought. Part 2. N. Y., |
1965, |
p. |
97. |
|
2 |
A n n i b a l e R o m e i . The Courtier's Academie. [London, |
1598], |
p. 47. Шекспир мог читать этот перевод.
\
328 Конфликт
Тот, кто нас создал с мыслью столь обширной, Глядящей и вперед и вспять, вложил в нас Не для того богоподобный разум, Чтоб праздно плесневел он.
(IV, 4, 34. МЛ)
Это пишет зрелый Шекспир, но мысль для него была не нова, когда он писал «Гамлета». Она была рано усвоена им и вложена в уста малозначительного персонажа второй части «Генри VI»:
Невежество — проклятие господне, А знанье — крылья, что несут нас к небу.
(IV, 7, 78)
Хотя мысль здесь выражена афористически, слова сказаны не вообще, а по поводу мятежников, возглавляемых Джеком Кэдом. Враги порядка, а вместе с тем и всякой образованности, они вешают клерка за то, что тот умеет писать, и хотят расправиться с лордом Сейем, который «виноват» в том, что знает латынь. Нарушение порядка идет об руку с невежеством. Разум и знание на стороне порядка, они придают человеку божественность.
Итак, человек стоит в центре мироздания. Оно открыто его взору, и вот как описывает французский гуманист Ла Примоде вид на вселенную, открывающийся взору человека: «Когда я направляю взгляд [...] к небесам и на крыльях размышления наблюдаю их удивительную величину, происходящие на них страшные, грозные и постоянные явления, слепящую яркость, редкую красоту и несравненную силу Солнца и Луны, их неуклонное движение по своим орбитам, а потом с наступлением темноты— бесчисленные прекрасные звезды и другие небесные знаки; когда от этого превосходного и неизменного порядка вещей, в экстазе и восхищении, я обращаю взор ниже, в область стихий, чтобы восхититься и поразиться расположением земли среди вод, причем они вместе составляют одну шарообразную массу или ком, который посреди огромного небосвода выглядит таким маленьким, как кончик иглы, или когда я различаю на земле и водах такое же великое множество прекраснейших растений, разных земных и водных существ, сколько песчинок на
329 |
Человек |
|
|
|
м о р с к ом |
берегу; когда |
я |
наслаждаюсь разнообразием |
|
м и н е р а л о в |
и драгоценных |
камней, рассматриваю |
форму, |
|
к а ч е с т во и достоинство |
этих вещей; короче, когда |
я [. . .] |
||
во с х и щ а ю с ь обилием замечательных творений под сводом
небес, я не могу не поражаться еще больше совершенству
че л о в е к а, для которого все это было создано, установлено
и сохраняется в своем существе и движении одним и тем же божественным провидением, всегда сохраняющим свое единое подобие» К
Мы не можем не поразиться смелости ренессансных мыслителей, когда они перед лицом огромной вселенной, в которую они так пристально вглядывались, прониклись не ощущением малости и ничтожности человека, а сознанием его величия. Это было у них следствием развития знания. Цш казалось уже тогда, что человеческая мысль благодаря способности умственным взором охватить безмерность вселенной обнаруживает величие под стать космической беспредельности. Видимо, каждый этап прогресса знания рождает такое мироощущение.
Разум, эта огромная, постигающая мир сила, и делает человека владыкой земли, а с другой стороны, существом, приближающимся к небесным существам. Философия гуманистов различала при этом такие виды умственной деятельности: рассуждение и интуицию. Рассуждение служит для изучения материального мира. Его данные имеют чувственную природу, и посредством рассуждения возможно понять сущность реальных явлений. Иное дело то, что находится вне пределов чувственного знания, — все пребывающее в небесных сферах. Это можно постичь лишь при помощи высшего разума — интуиции. Если конкретное знание имеет вполне земной характер, то знание того, что не имеет материального характера, требует высшей способности отвлеченного мышления, сливающегося с интуицией, и именно это понимали в эпоху Возрождения как чистую интеллектуальность. Ею обладали ангелы, и человек, поднимавшийся на эту ступень мысли, становился ангелоподобным и даже чуть ли не богоравным.
1 |
P e t e r |
d e l a |
P r i m a u d a y e . |
The French Academie. [Lon- |
don, |
1586], p. |
10—11. |
Эта книга тоже |
была доступна Шекспиру. |
330 Конфликт
После этого экскурса в философию Возрождения вернемся к тому из героев Шекспира, который, по общему мнению, обнаруживает наибольшие философские способности. Вспомним опять монолог, с которого мы начали эту главу. Тогда мы обратили внимание на то, что части сцены были для зрителей шекспировского театра символами тех сфер или миров, которые образуют мироздание. Теперь обратимся к философской стороне монолога.
Гамлет, стоящий посреди сцены, символизирует Человека, стоящего в центре вселенной. Так же, как человек в учениях гуманистов, он видит перед собой «прекрасное сооружение, землю», «величественную кровлю, выложенную золотым огнем» — небеса. Перед его умственным взором возникает и облик человека, как он рисовался в гуманистической философии: «Что за мастерское создание— человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях, обличьях, движениях! Как точен и чудесен в действии! Как он похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога! Краса вселенной! Венец всего живущего!» (II, 2, 315. МЛ).
Здесь каждое слово — сгусток философской мысли эпохи Возрождения. Не только идеи — слова, которыми пользуется Шекспир, рождены этой философией, они — термины, которыми пользовались теоретики гуманизма в своих трактатах.
Беспутный принц Генри, став королем, полностью изменился. От прежней его греховности не осталось и следа, он превратился в образцового монарха, каким его мыслили гуманисты, а такой король должен был следовать не прихотям, не низменным инстинктам, а разуму. Таким и оказался Генри V:
Едва отца дыханье отлетело, Как необузданные страсти в сыне
Внезапно умерли; и в тот же миг, Как некий ангел, появился разум И падшего Адама прочь изгнал, Преображая тело принца в рай, Обитель чистую небесных духов.
(I, 1. 25. ЕБ)
331 Микрокосм
Чистый интеллект, воцарившийся в теле Генри V,— это качество ангелов, поэтому вся эта комплиментарная т и р а д а , кажущаяся нам просто проявлением обычной для Шекспира словесной цветистости, имеет на самом деле в п о л не точную основу в концепции человека, разработанной гуманистами.
МИКРОКОСМ
Каждая пьеса Шекспира — микрокосм, малый слепок огромной вселенной. В ней есть все, что составляет звенья, образующие мир. В полном согласии с философией гуманизма, в центре каждой пьесы — человек. Можно сразу же попытаться возразить, что в драмах любой эпохи, от Эсхила до Чехова и Брехта, главным является изображение человека. Это, конечно, верно — с одним существенным различием. В драме послешекспировских времен, точнее — с XVIII века, человек предстает в окружении своего непосредственного быта; иногда масштаб действия бывает государственным, как правило же, герои предстают в свойственной их положению бытовой обстановке. Их мир — это дом, в котором они живут; иногда конфликт охватывает весь город, изредка— всю страну. Так или иначе, но в реалистической драме нового времени место действия социально конкретно, прикреплено к определенной среде, гораздо более узкой, чем у Шекспира. Мы не сравниваем сейчас художественные и идейные достоинства драматургии старой и новой. Последняя совершила со времен Шекспира несомненный прогресс. Но, как известно, прогресс в одном отношении редко происходит без регресса в каком-нибудь другом. Нисколько не принижая значения драмы нового времени, мы отмечаем лишь различия, определяющие не уровень искусства, а его своеобразие.
Особенность драм Шекспира в том, что человек в них находится в теснейшей связи со всей мировой жизнью. Это, кстати сказать, заметил еще Гёте: «Шекспир приобщается к мировому духу: как и тот, он проницает мир; от обоих ничего не скрыто. Но если удел мирового духа — хранить тайну до, а иногда и после свершения дела, то
332 Конфликт
назначение поэта — разбалтывать ее до срока или в крайнем случае делать нас поверенными во время деяния...
Довольно! Тайна должна быть раскрыта, хотя бы камням пришлось возвестить о ней. Даже неодушевленное здесь поспевает на помощь, даже второстепенное участвует: стихии, земные, морские и небесные явления, гром и молния, дикие звери подымают свой голос, порой как бы аллегорически, но всегда как прямые соучастники»
К началу XIX века, когда это было написано, древ-
нее миропонимание в духе «цепи бытия» |
уже исчезло, |
но Гёте, художник с подлинно поэтическим |
взглядом на |
мир и мыслитель, выработавший свою концепцию органического единства жизни, смог постигнуть природу шекспировской драмы. Форма этой драмы коренится в том взгляде на жизнь, который был присущ людям его времени. Конечно, зрители шекспировского партера не читали Фичино, Пико делла Мирандола, Ромеи и Ла Примоде, более того — и сам создатель этих замечательных пьес мог не быть знаком с их учениями непосредственно, но новые идеи, перемешиваясь со старым мировоззрением, носились в воздухе эпохи.
Картина мира как великой цепи бытия представляла собой отнюдь не новинку, а, наоборот, очень древний взгляд на мир, прочно утвердившийся в сознании людей2.
Когда мы цитируем известные слова Шекспира: «держать зеркало перед природой», то вкладываем в них современный нам смысл — то, что мы называем отражать действительность, но он и люди его эпохи понимали это иначе: они включали в понятие природы весь мир, вселенную. Без цепи бытия, связующей воедино все многообразие жизни, они не мыслили возможности понять мир. Поэтому вселенная находится в каждой пьесе Шекспира,
1 |
Г ё т е . |
Собрание сочинений в 13 томах, т. X. |
М., 1937, |
стр. |
583—584. |
больше: сами того не замечая, мы все еще |
пользуем- |
2 |
Скажем |
ся многими понятиями этой системы в языке и в оценке вещей: например, мы сохранили оценку розы как наипрекраснейшего рас-
тения |
и сорняков как низшего вида растительного мира; о гордом |
|||
и прекрасном |
человеке |
говорят — орел; о |
ничтожном — червь; дур- |
|
ного |
человека |
называем |
собакой, — совсем |
как Шекспир. |
333 |
Микрокосм |
|
|
||
и ничего в человеческих судьбах |
нельзя |
понять без все- |
|||
о б щ ей связи вещей в природе. |
сцена |
мистериального |
|||
В средние |
века |
симультанная |
|||
т е а т р а имела |
на |
одной стороне |
рай, |
на другой — ад, |
|
а между ними — города, где разыгрывались разные библейские истории. На шекспировской сцене местом действия всегда является земля. С потусторонним миром и с царством природы жизнь, изображаемая Шекспиром, еще связана, но первое и главное в ренессансном театре— человек. Он часть огромного мира, и чем он значительнее, тем большее участие в его судьбе принимают сверхъестественные силы. Но далеко не все зависит уже от них.
Здесь уместно сказать, что, начиная с XVIII века, все испытывали неловкость оттого, что в пьесах Шекспира имеются духи, призраки, эльфы. В век рационализма стало стыдно за Шекспира, такого глубокого знатока человеческого сердца, который, однако, верил наивным заблуждениям своего непросвещенного века. От укоров рационалистов Шекспира защитил тогда Лессинг:
«Вся древность верила в привиденйя. Поэтому драматические поэты древности имели право пользоваться этой верой; если у кого-нибудь из них являются пришельцы с того света, то не следует вооружаться против этого на основании наших более просвещенных взглядов [...] Разве нет примеров, что гений смеется над всякою философиею и умеет представить страшными для нашего воображения такие вещи, которые холодному рассудку кажутся весьма смешными? [...] Чему бы мы ни верили в обыденной жизни, на сцене он (поэт. — А. А.) может заставить нас верить во что угодно.
Таким поэтом является Шекспир, и, пожалуй, только он один. При появлении его привидения в «Гамлете» волосы встают дыбом на голове, все равно, прикрывают ли они мозг, верующий в духов или неверующий» К
Художественное чутье и глубокое знание силы воздействия искусства помогли Лессингу понять законность
всех |
сверхъестественных мотивов у Шекспира с точки |
1 |
Л е с с и н г . Гамбургская драматургия. М., «Academia», 1936, |
стр. |
45, 46, 47. |