Заключение

Здесь был рассмотрен только один аспект бахтинской эстетики, связанный с формированием его методологии исследования литературных явлений в контексте движения литературоведческой мысли 20-х годов. Сама же его теоретическая система должна быть предметом особого рассмотрения.

Основные ее проблемы и разделы: обоснование понятий «эстетический объект» и «эстетическая деятельность», теория автора и героя в этой эстетической деятельности, теория эпоса и романа, теория «хронотопа», теория карнавала и диалога, диалогического слова и др. – необходимо уяснить как в их отдельности, так – если это возможно – и во взаимосвязи.

С моей точки зрения, они не образуют целостной и непротиворечивой системы, какой была, допустим, теоретическая поэтика А.Потебни. Выше говорилось, что концепция полифонического романа не вполне стыкуется, с одной стороны, с концепцией «эстетической деятельности», развитой Бахтиным ранее в работе «Автор и герой...», а с другой – с концепцией жанра в книге Медведева, которая, в свою очередь, более соответствует идеям книги об авторе и герое. Если идти дальше, то книга о Достоевском в теоретическом, концептуальном плане не вполне «стыкуется» с книгой о Рабле и развитой в ней теорией «карнавала». Об этом вполне определенно сказал Сергей Бочаров, которого считают «душеприказчиком» (Л.Гинзбург) Бахтина: «Как ни стараются за него бахтинисты свести концы с концами, противоречия между «Автором и героем» и «Достоевским» и между последним и «Рабле» не случайно бросаются нам в глаза и должны быть признаны самой глубокой характеристикой творчества Бахтина». Он создал свой полифонический роман, и «не нужно превращать его в эпос» (М.Гаспаров)¹, т.е. пытаться истолковать эстетику Бахтина как цельную и непротиворечивую систему. Вероятно, именно поэтому нет школы Бахтина, а есть, по выражению того же С.Бочарова, «вульгарный бахтинизм»².

Если бы я взялся писать работу специально о Бахтине, я бы назвал ее по этой причине «Полифонической поэтикой (или эстетикой) Бахтина»: в ней, как в «полифоническом романе», разные идеи и разные составляющие её части и произведения живут как бы сами по себе, в «неслиянном» внутреннем диалоге и не образуют единого целого, «последние скрепы» их, несмотря на все старания «бахтинистов», так и не нащупываются.

Каждая его книга – как «монологический роман», претендующий на «завершающее» выражение истины о составляющем предмет её анализа объекте; а в контексте всего его творчества она – один из «голосов» бахтинской «полифонии», «не сливающийся» с другими.

И ещё: не только понятия «полифонии» и «контрапункта», но и многие другие понятия и термины у Бахтина имеют не строго терминологический, а метафорический характер. Даже общепринятые в литературоведении термины, такие, как «композиция» и не общепринятые, такие, как «архитектоника», или тем более бахтинские неологизмы (такие, как «другость», «этость», «оцельнение» и мн.др.) в бахтинском словоупотреблении приобретают особый оттенок, связанный, очевидно, с его собственной сокровенной философией. Именно сугубо «личностная» метафоричность бахтинского языка является причиной того, что, по словам С.Бочарова, «термины Бахтина не работают (или плохо работают) за пределами его текстов и не годятся для общенаучного употребления. Этим он стал поперек семиотическому движению с его утопией охватить все гуманитарные сферы как «знаковые системы» единой терминологией. Язык Бахтина упорно сопротивлялся этой тенденции, он оказался неотчуждаем, как личность. Это принципиальный и в то же время личный язык, совсем не язык направления или школы»¹.

Вот эти два момента – «неслиянность» составляющих бахтинскую эстетику частей и во многом метафорический характер его терминологии – необходимо иметь в виду при изучении работ М.М.Бахтина.

СОДЕРЖАНИЕ