Футуризм

ВОСПОМИНАНИЯ

ников, Гуро, Маяковский, Крученых, Б. Лившиц, Д. Бурлюк, Н. Бурлюк, Е. Низен, рисунки Ларионова, Гончаровой, В. и Д. Бур люков, Е. Гуро).

Мы настаивали на приглашении в журнал «Союз молодежи» левых художников москвичей, но эклектики во главе со Шлейфе ром и Спандиковым протестовали, и Жевержеев их поддержал.

Два публичных диспута, устроенные «Союзом молодежи» 23 и 24 марта в Троицком театре, особенно интересны тем, что вскрывали суть нашего направления.

На первом диспуте «О современной живописи» — я предсе дательствовал. Выступили с докладами Давид Бурлюк и Кази мир Малевич.

Малевич доказывал, что натурализм и фотография — одно и то же.

Со словами «Вот что делает Серов…» Малевич проектирует на экран обыкновенную картинку из модного журнала «Женщи на в шляпе и манто».

Поднялся скандал, пришлось объявить перерыв, но Малеви чу так и не дали договорить.

На втором диспуте «О новейшей русской литературе» в каче стве докладчиков выступали Давид и Николай Бурлюки, Круче ных и Маяковский. Сначала шло все довольно гладко, но когда выступил Давид Бурлюк и сказал, что Толстой — «светская сплет ница», поднялся страшный шум. С какой то старушкой случился обморок, и ее унесли. Тогда выступил Крученых и заявил, что он расскажет один поучительный случай:

— В английском парламенте выступил член собрания со сло вами: «Солнце восходит с Запада» (смех в зале). Этому члену парламента не дали договорить, и он ушел с трибуны. На следу ющий день он явился снова с теми же словами, и его опять ли шили слова, но вот наконец его решили выслушать, и он начала и докончил: «Солнце восходит с Запада, так сказал один дурак».

Тут поднялась буря аплодисментов, и нас выслушали, не пе ребивая. Но прения не могли состояться из за позднего време ни.

На этом диспуте Николай Бурлюк должен был прочесть сти хотворение Елены Гуро, характеризующее творческую работу всей нашей группы:

498

МИХАИЛ МАТЮШИН

Ветрогон, сумасброд, летатель, создаватель весенних бурь, мыслей взбудораженных ваятель, гонящий лазурь!

Слушай ты, безумный искатель, мчись, несись, проносись нескованный опьянитель бурь.

Они могли бы великолепно закончить диспут, но Николай Бурлюк в сутолоке забыл или не успел прочесть стихотворение.

Втот вечер Гуро мне сказала, что получила «пощечину» от своих.

Япоехал к Бурлюкам. Они уже ложились спать, и мой встре воженный вид их очень испугал. Я с горечью обратился к ним, требуя объяснения их нетоварищескому поступку. Давида Бур люка забывчивость брата очень взволновала. Николай был страшно смущен и ничего не мог сказать в свое оправдание.

К этому времени давно подорвавшая здоровье Гуро лейкемия приняла быстрый и опасный ход. За полгода перед этим ей дела ли инъекции мышьяка, и состояние ее здоровья несколько улуч шилось. Но нагрянувшая работа по изданию товарищеского сборника, а также беседы с новыми соратниками (Маяковский, Крученых, Малевич, Лившиц) потребовали от нее большого на пряжения.

Мы уехали в Финляндию, в Усикирко, и здесь 23 апреля (6 мая) 1913 года Елена Гуро скончалась. Через пять дней в газе те «Речь» была напечатана статья некролог под заглавием «Не оцененная». Автор некролога, художественный критик А. Рос тиславов, один из тех, кто проводил Елену Гуро в ее последний путь, писал: «Скончалась она в одинокой бревенчатой финской даче на высотах, покрытых елями и соснами. Гроб ее на простых финских дрогах, украшенных белым полотном и хвоей, по леси стым холмам и пригоркам провожала маленькая группа близких

иценивших. Могила под деревьями на высоком холме простого

исурового финского кладбища с видом на озеро, оцепленное ле сом».

Весной 1913 года, еще при жизни Гуро, был задуман сборник «Трое», где она должна была выступить со своими друзьями Хлебниковым и Крученых. Этот сборник вышел уже после смер

499

ВОСПОМИНАНИЯ

ти Гуро, с обложкой и рисунками Малевича, посвященными ее памяти.

В конце того же года, вместе с последней выставкой «Союза молодежи», состоялась и посмертная выставка живописи и гра фики Елены Гуро, имевшая большой успех. Высокую оценку ее работам дал такой строгий судья, как Павел Филонов.

** *

Объединенный комитет «Союза молодежи» и «Гилеи» решил организовать футуристический театр «Будетлянин».

Летом 1913 г. мы решили собраться в Усикирко, чтобы наме тить дальнейшую совместную работу.

Приехали Малевич и Крученых. Хлебников не приехал. Он уронил кошелек в купальне и таким образом остался без денег на дорогу. Ловля кошелька сеткой и крючками была безуспеш ной. В результате я получил из Астрахани его сообщение о том, что «поездка откладывается до осени».

Мы составили план действия, втроем написали манифест

истали усиленно работать над оперой «Победа над солнцем». Я писал к пьесе Крученых музыку, Малевич рисовал эскизы де кораций и костюмов. Мы закончили работу в Петербурге к де кабрю, когда и состоялись постановки «Победы над солнцем»

итрагедии «Владимир Маяковский» (2, 3, 4 и 5 декабря 1913 г.). Эти спектакли показали, как мало понимали и публика и кри

тика то новое, о котором мы так много говорили на диспутах

ив наших изданиях.

В«Победе над солнцем» мы указывали на выдохшийся эсте тизм искусства.

Два будетлянских силача поют:

Толстых красавиц Мы заперли в дом Пусть там пьяницы

Ходят разные нагишом Нет у нас песен Вздохов наград Что тешили плесень Тухлых наяд!..

500

МИХАИЛ МАТЮШИН

Солнце старой эстетики было побеждено:

Мы вырвали солнце со свежими корнями Они пропахли арифметикой жирные Вот оно смотрите.

Цензура почему то не обратила внимания на бунтарские сло ва оперы. За заумными словами Забияки скрыт призыв к рабо чим — не оставляй оружия!

Сарча саранча Пик пить Пить пик

Не оставляй оружия к обеду за обедом Ни за гречневой кашей

Музыка для хора — бодрая песня победителей старого мира:

Мы вольные Разбитое солнце

Никто из поэтов не поражал меня своим творчеством так не посредственно, как Крученых. Мне и Малевичу были близки его идеи, запрятанные в словотворческие формы.

Мы часто говорили при какой либо неудаче: «Пахнет дожде вым провалом» (из «Победы над солнцем»).

Когда я писал музыку на его слова там, где потревоженный толстяк оглядывает «10 й стран» и не понимает нового про странства, мне с убедительной ясностью представлялась новая страна новых возможностей. Мне казалось, что я вижу и слышу пласты правильно рифмующихся в бесконечности масс. Думаю, что мне удалось выразить это в музыке.

Есть у меня связанное с Крученых неоконченное дело: после «Победы над солнцем» он начал работать над текстом другой оперы, «Побежденная война». Но мне удалось сделать только черновой набросок музыки к первому акту. Ряд замечательных набросков (карандашом и углем) сделал Малевич.

Я помню слова Крученых, обращенные ко мне на одной из репетиций:

— Дорогой Матюшин, объясните студентам исполнителям суть непонятных слов.

501

ВОСПОМИНАНИЯ

Дело в том, что студенты, исполнявшие роли, и хор просили им объяснить содержание оперы. За словесными сдвигами они не видели смысла и не хотели исполнять, не понимая. Я сказал приблизительно следующее:

— Мы не всегда замечаем перемены в языке, живя в своем времени. Язык же и слова постоянно изменяются. Если культура народа велика и активна, то она отбрасывает отжившие слова и создает новые слова и словосочетания.

Далее я прочел стихотворение величайшего русского поэта XVIII века Державина и сказал:

— Я думаю, что стихотворение Державина вам так же непо нятно, как и наша опера. Я нарочно ставлю вас между двумя эпохами, новой и старой, чтобы убедились, как сильно меняется способ выражения. Но условиться о чем либо — значит понять. Читая Ломоносова, Хераскова, Державина, вы должны с ними условиться о понимании, так же точно и здесь вы должны по нять, что такое слово.

Читаю любимые мною стихи Крученых и объясняю пропуски:

Затем я объяснил, что старая форма стала настолько доступ ной, что даже штабные писаря умеют писать стихи классически ми размерами и что прежний способ рассказа или описания так искажен ненужными предложениями, высокопарными словами, что в настоящее время кажется нелепым:

— Вот один пример: недавно я встретил старика, очень куль турного по своему времени, и он начал рассказывать мне, как он забыл калоши. Он начал о травосеянии на юге и с того, какие платья носили в это время, когда еще не было калош, а цены на масло были очень низкие.

502

МИХАИЛ МАТЮШИН

Это вызвало шумные одобрения слушателей.

Я объяснил, что опера имеет глубокое внутреннее содержание, что Нерон и Калигула в одном лице — фигура вечного эстета, не видящего «живое», а ищущего везде «красивое» (искусство для искусства), что путешественник по всем векам — это смелый ис катель, поэт, художник прозорливец, и что вся «Победа над солн цем» есть победа над старым романтизмом, над привычным по нятием о солнце как «красоте».

Объяснение со студентами мне удалось вполне. Они мне апло дировали и сделались нашими лучшими помощниками.

Средства на постановку субсидировали председатель «Союза молодежи» Жевержеев и Фокин, содержатель «Театра мини атюр» на Троицком. Наши первые репетиции в «Театре мини атюр», вероятно, воодушевили наших меценатов. Фокин, про слушав первый акт оперы, весело закричал:

— Нравятся мне эти ребята!

Снят был театр Комиссаржевской на Офицерской. Но наши меценаты не очень раскошелились. Не пожелали достать хоро ший рояль и с опозданием привезли какую то старую «кастрю лю». Хористов наняли из оперетты, очень плохих, и только два исполнителя — тенор и баритон — были приемлемыми.

Репетиций было всего две, наспех, кое как.

Малевич написал великолепные декорации, изображающие сложные машины. Он же придумал интересный трюк. Чтобы сделать громадными двух будетлянских силачей, он поставил им плечи на высоте рта, головы же в виде шлема из картона — получилось впечатление двух гигантских человеческих фигур.

В день первого спектакля в зрительном зале все время стоял «страшный скандал». Зрители резко разделились на сочувству ющих и негодующих. Фокин был смущен скандалом и сам из ди ректорской ложи показывал знаки негодования и свистел вместе с негодующими.

Крученых играл удивительно хорошо две роли: «неприяте ля», дерущегося с самим собой, и «чтеца». Он же читал пролог, написанный Велимиром Хлебниковым.

Жевержеев был так напуган, что на мою просьбу вернуть Ма левичу рисунки костюмов и декораций (не купленные мецена том, он был экономен) отказался наотрез, говоря, что у него нет

503

ВОСПОМИНАНИЯ

никаких рисунков и что вообще он с нами никаких дел иметь не желает.

Вскоре произошел распад общества художников «Союза мо лодежи». Четвертый номер журнала так и не вышел: Жевержеев перестал субсидировать. Удалось только издать пьесу «Победа над солнцем» с кусочками музыки.

Первые шаги в искусстве всегда трудны и тяжелы. Тот, кто видел Малевича с большой деревянной ложкой в петлице, Кру ченых с диванной подушечкой на шнуре через шею, Д. Бурлюка с ожерельем на раскрашенном лице, Маяковского в желтой коф те, не подозревал, что это пощечина его вкусу. Его веселье пере шло бы в ярость, если бы он уразумел, что мы осмеиваем по шлость мещанско буржуазного быта.

Маяковский умел нежно и мягко смотреть на друзей, но когда он дрался с пошлостью, выходя в желтой кофте, то становился страшно неудобен для всех, пришедших только повеселиться. Он как бы распухал, занимал все пространство и всегда ровно и спокойно парировал мещанскую глупость. То горячее, что из него лилось и неслось в творчество, так сквозило в его лице, что было странно слышать его спокойную речь о чем либо. Его фи гура, его лицо, его движения говорили: «Трагедия Владимир Маяковский — это я».

В «Трагедии», как и в своих ранних стихах, Маяковский про бирался к новому сквозь заросли традиций символизма: Белого, Бальмонта, Брюсова, Блока.

** *

Организационные собрания нашей группы периодически по вторялись каждый год. Зимой или весной приезжали Бурлюки и Каменский. До 1916 года жил по зимам в Петербурге Хлебни ков.

В 1913—1914 годах имена кубофутуристов были нарицатель ными, повсюду их желали видеть и слышать. Обывательская критика собирала в аудиториях массу желающих понять и по знать. Даже Чуковский, несмотря на долгий разговор с Круче ных перед лекцией, так и остался «стариком», не понимающим нового.

504

МИХАИЛ МАТЮШИН

Любопытно отношение к Чуковскому Хлебникова.

На одном из докладов Чуковский, встретившись в зале с Хлеб никовым, обратился к нему с предложением вместе издать не то учебник, не то что то другое. Я стоял рядом и наблюдал: одина ково большого роста, они стояли близко друг к другу. Две голо вы — одна с вопросом, другая с нежеланием понимать и гово рить. Чуковский повторил вопрос. Хлебников, не уклоняясь от его головы и смотря прямо ему в глаза, беззвучно шевелил губа ми, как бы шепча что то в ответ. Это продолжалось минут пять, и я видел, как Чуковский, смущенный, уходил от вылупленных на него глаз Хлебникова, под непонятный шепот его рта.

Никогда я не видел более странного объяснения. Когда я рас сказал о «разговоре» с Чуковским Бурлюкам, их очень развесе лила эта мимика, столь свойственная Хлебникову.

В конце 1915 г. Хлебников прочел у Осипа Брика доклад о числе. Виктор Владимирович в тот вечер был «в ударе» и дал глубокое истолкование нового значения числа.

Летом 1916 г. по приглашению Н. Асеева и художницы Ма рии Синяковой я поехал в Красную Поляну. Там были Григорий Петников и Дмитрий Петровский. Рядовой Хлебников (полу чивший отпуск) читал по рукописи свою пьесу «Ошибка смер ти», поразившую нас необычайным мастерством стиха:

Ты часы? Мы часы! Нет, не знаешь ни аза, Кверху копьями усы, И закрой навек глаза!

* * *

В феврале 1914 года Кульбин чествовал в «Бродячей собаке» приехавшего в Россию вождя итальянского футуризма Ф. Т. Ма ринетти. Кульбин благоговел перед Западом и его культурой.

Когда Маринетти приехал в Петербург, Хлебников разразил ся знаменитым обращением к «баранам гостеприимства в кру жевах холопства».

На вечер Маринетти Хлебников пришел, сопровождаемый Б. Лившицем, вместе с которым раздавал публике листовку. На наших литературных вечерах Хлебников никогда не выступал

505

ВОСПОМИНАНИЯ

и молча сидел на сцене, но на вечере Маринетти он так разгоря чился, что чуть не побил Кульбина.

На меня Маринетти произвел впечатление талантливого че ловека, искусно владеющего словом. Он хорошо изобразил шум пропеллера, взрывы, удары барабана, как бы манифестируя бу дущую европейскую войну. Но в общем это мне показалось только трюкачеством.

* * *

Вначале 1914 года вышел последний боевой сборник группы кубофутуристов «Рыкающий Парнас» (Маяковский, Хлебников, Крученых, Д. Бурлюк, Н. Бурлюк, В. Каменский, Б. Лившиц, Игорь Северянин, художники: Д. и В. Бурлюки, И. Пуни, О. Ро занова, П. Филонов).

Инициаторами сборника была юная пара — художник Иван Пуни и его жена — художница Ксения Богуславская, вернувшие ся из Франции, куда они уехали на длительный срок.

Пуни — сын богатого музыканта виолончелиста — был от правлен за границу для излечения от туберкулеза. Здоровье его восстановилось, и он, уехав мальчиком, вернулся юношей, пона торевшим в искусстве и видевшим всякие новшества. Очень даро витый, острый на восприятие и на усвоение, он хорошо впитал западную культуру. Того же, что делалось у нас, он, по своему «иностранству», не мог понять до конца.

Его супруга, Ксения Богуславская, неглупая и способная, ви дела в искусстве главным образом внешнее, как она сама гово рила: «Надо сделать бу мм». То есть нашуметь вовсю. Так поня ла она работу нашей группы, и так же понял Пуни.

Вкрасивую и кокетливую Богуславскую был влюблен Хлеб ников, но она любила только своего мужа и думала только о том, чтобы устроить для него «бум», как у нас, так и за границей.

Впоследствии этот «бум» создали две устроенные ими выстав ки «Трамвай В» и «0.10. Последняя футуристическая выставка картин» (1915).

Вфеврале 1914 года я был вызван в Окружной суд как ответ чик за изданный мною и Пуни сборник «Рыкающий Парнас»:

506

МИХАИЛ МАТЮШИН

в помещенных в сборнике рисунках Филонова и Д. Бурлюка цензура усмотрела нарушение благопристойности.

Но суд не состоялся. По какой то формальной причине он был отложен, а затем и совсем прекращен ввиду того, что сбор ник успели конфисковать еще до выхода в свет. Мне все таки удалось сотни две распространить сразу по получении экземпля ров из типографии. К счастью, полицейский надзор об этом не узнал. Сборник был мгновенно расхватан.

Русский кубофутуризм родился сильным и здоровым. Это был могучий физкультурник, не стыдившийся своей наготы и не надевавший модного западного тряпья. Он умел с одинаковой силой любить и ненавидеть и поэтому яростно дрался за свое дело.

<…>

ДАВИД и МАРИЯ БУРЛЮКИ

МАЯКОВСКИЙ И ЕГО СОВРЕМЕННИКИ

Д. Д.

…Мое личное знакомство с Маяковским произошло в первых числах сентября 1911 года, будучи уже художником с опреде ленным стажем, — я, в год моего знакомства с Маяковским, вы держал конкурс в Московское училище живописи, ваяния и зод чества.

Какой то нечесаный, немытый, с эффектным красивым ли цом апаша верзила преследовал меня своими шутками и остро тами, как «кубиста». Дошло до того, что я готов был перейти к кулачному бою, тем более что тогда я, увлекаясь атлетикой

исистемой Миллера, имел некоторые шансы во встрече с голена стым огромным юношей в пыльной бархатной блузе с пылающи ми насмешливыми черными глазами. Но случись это столкнове ние, и мне, с таким трудом попавшему «кубисту», не удержаться бы в академии Москвы (за это по традиции всегда исключали),

ипрощай тогда мои честолюбивые планы. Мы посмотрели друг на друга и помирились. И не только помирились, а стали друзья ми, а скоро и соратниками в той борьбе, которая велась тогда не на живот, а на смерть между старым и новым в искусстве.

Яучился в натурном классе, со мной рядом был теперешний футурист, художник В. Пальмов; Маяковский же работал в со седнем, фигурном. У него были способности к рисунку: он хоро шо схватывал характер. Прекрасно делал шаржи, сотрудничал в юмористических журналах. Из успехов Владимира Маяковско го на поприще живописи надо еще отметить его участие в марте 1915 года на выставке живописи «1915 год», в салоне Михайло

508

ДАВИД и МАРИЯ БУРЛЮКИ

вой, где были тогда Ларионов, Гончарова, Бурлюки и др. и где картины Маяковского купил известный художник Павел Кузне цов.

Но живопись требует постоянного физического труда, мето дической работы, красок, холста и т. п., ко всему этому у Маяков ского не было склонности, поэтому его увлечение живописью длилось хотя и долго (с 1909 по 1915 годы), все же Маяковский оставляет рисунок и живопись и всецело отдается литературе. Он всегда с удовольствием вспоминает время своего первона чального обучения живописи в студии художника портретиста Келина, где он учился в 1910—11 годы.

Из рассказов Маяковского, который вообще неохотно вспо минал годы своей жизни с 11 до 16 лет, останавливает внимание факт сидения им около 8 месяцев в Бутырской тюрьме за пропа ганду. Об этом сидении Маяковский говаривал несколько раз. Во время своих докладов и тех споров, которые нам приходи лось вести с врагами «нового искусства», Маяковский обнару живал большое знание как Маркса, цитируя наизусть из «Капи тала» целые абзацы, так и вообще из политико экономической литературы. Когда я спрашивал, откуда это, он отвечал:

—Я ведь, когда мне было 14 лет, увлекался политикой, даже

втюрьме год отсидел.

Я был свидетелем случая, подтвердившего эти события жиз ни поэта.

Когда весной 1915 года я писал портрет литератора Евгения Иванова, сына московского нотариуса, в один из сеансов в сту дию зашел Маяковский, — произошла интересная встреча. Друг против друга сидели Маяковский и слащаво красиво красномя систый Иванов. Вспоминали прошлое. Иванов собирал коллек ции. Увлекался рыбной ловлей. Издавал бульварный «Театр и Искусство». Писал сам. Заговорили о сыщиках. О побегах. Ма яковский вспомнил какой то массовый побег из Бутырской тюрь мы, в котором он принимал косвенное участие. Иванов насторо жился, даже привстал: «Да вы то так подробно почем знаете?»

—Я сидел…

—В какой камере?

—Такая то, наверху. А вы почем знаете? — контрвопрос Ма яковского.

509

ВОСПОМИНАНИЯ

Иванов замялся: «Я, видите ли, был одно время смотрите лем, — знаете, с целью изучения мира преступлений, я ведь ли тератор».

Познакомившись с Маяковским в курилке Московской Ака демии, я не разлучался с ним более до осени 1915 года, когда уехал на Урал и наездами, иногда, правда, длительными, посе щал Москву и Питер.

Последний раз я видел Маяковского 1 го апреля 1918 года. Маяковский в осенние бульварные туманы 11—12 года, гуляя

со мной, поражал меня знанием Александра Блока и Саши Чер ного.

Не правда ли, почти чудовищно, противоестественно?

А между тем характерно и очень показательно, и для буду щей деятельности поэта чрезвычайно программно.

Если пристально вглядеться в творчество Маяковского, то сразу бросится именно эта его «двуличность» — в смысле Блока и Саши Черного. Маяковским достигнута абстрактность, о кото рой «мечтало» творчество Блока, и Маяковский коснулся и сде лал предметом поэзии все «гнусности» жизни, о которых язы ком поэта осмелился говорить Саша Черный.

Маяковский, подобно Афине Палладе, явился законченным поэтом, со щитом своей манеры и копьем своего слова, чтобы поразить весь мир.

Первым поражением был я. Это было осенним вечером на бульваре около Страстного монастыря. Мы шли по асфальтовой панели, под серым туманным небом.

Маяковский прочитал мне одно стихотворение.

— Чье это? Твое?

Он сознался не сразу, лишь после того, как я не поверил, ког да он приписывал его какому то поэту.

Это было его первое стихотворение.

Язадумался над вопросом, почему Маяковский до встречи со мной не писал стихов или, по крайней мере, стыдился своего творчества.

Ябыл для Маяковского счастливой встречей, «толчком» к раз витию его гения. Маяковскому нужен был пример, среда, ауди тория, доброжелательная критика и соратник. Все это он нашел во мне.

510

ДАВИД и МАРИЯ БУРЛЮКИ

Новое поколение, к которому принадлежит Маяковский, не могло творить — пока не отвергло, не насмеялось над поколени ем «учителей», символистов, не подняло над их могилой, над ними, пораженными, заздравного кубка.

С Ал. А. Блоком я встретился один раз у Кульбина.

—Вы знаете, Александр Александрович, что Маяковский вас очень любил и высоко ставил как поэта, ежеминутно деклами руя ваши стихи, и что он теперь вас уже не любит, и что я, глав ным образом, старался об этом?

—Зачем же вы это делали?

—Потому что поклонение вам, чужому для нас человеку, на шему поколению не нужному, мешало Маяковскому самому на чать писать, стать великим поэтом.

—Но разве для того, чтобы начать говорить Маяковскому, вам надо было унизить мое творчество?

—Да, ему надо было стать смелым. Смелым постольку, по скольку творчество футуристов отличается от вашего.

Блок не понял меня.

—Стихи Маяковский не мог писать, пока вашу манеру счи тал правильной и хорошей, пока не отверг описательную лите ратуру и всецело не предался изобразительной.

Здесь же не лишним считаю вспомнить один факт, иллюстри рующий манеру Маяковского конструировать образ.

В 1913 году мы ехали с Владимиром Владимировичем из Москвы в Петроград — читать лекции. Вагон покачивался от быстрого хода. Мы стояли в сенях вагона — в окне чернела бес приглядность пустынной ночи над болотами, мимо которых мы проносились. На черном стекле искрились капельки дождя, иду щего там, за окном. Похоже было на паюсную икру. Я сказал Маяковскому об этом.

—Это надо стихами:

Метали рыбы черной ночи на стекла блесткую икру, —

выразил он одним взмахом.

Позже, года через три, я напомнил ему его экспромт, спросив, не отпечатал ли он его где нибудь.

511

ВОСПОМИНАНИЯ

— Нет. Да мне это теперь и не понравилось бы! Надо сказать: метала рыба — одна, огромная и т. д.

Этот пример необычайно характерен — Маяковский шел все гда от частного к общему. Он всегда искал тип.

Маяковский изумительный оратор. Во время турне по Евро пейской России 1913—14 года мне пришлось слышать несколь ко его речей о новом искусстве, полных красноречивой манеры как в смысле дикции, так и тех образов, которыми они были полны.

Маяковский самолюбив и властен. Он слабо разбирается в чу жом творчестве, или, вернее, сказать, невнимателен. Но если что либо входит в поле его зрения, то он увлекается горячо и ис кренне новыми друзьями на поприще искусства.

М. Н.

1911 год, сентябрь месяц; Москва, пыльная и усталая от жар кого лета, встретила меня, по приезде из Ялты, ранними осенни ми дождями.

В половине сентября приехал учиться Бурлюк. Чтобы не сты нуть под открытым небом, я ожидала Бурлюка с вечернего рисо вания в подъезде почтамта; там было тепло — за стеклянными дверями, глотавшими толпы людей.

Владимир Владимирович Маяковский, тогда уже звавший Бурлюка «Додичка», в эти вечера часто брел с нами по бульварам через Трубную площадь до Тверской и здесь приникал своими черными строгими глазами к стеклу витрины с вечерними теле граммами, беззвучно кричащими об осенних распутицах, о снеж ных заносах, сквозившими худосочными сведениями о загранице.

Д. Д.

Сюда, в Америку, после смерти Маяковского дошли совет ские газеты с портретом юного поэта московских бульваров, за снятого фотоаппаратом царских сыщиков; Маяковский тех, уже далеких лет был очень живописен. Он был одет в бархатную черную куртку с откладным воротником. Шея была повязана черным фуляровым галстуком; косматился помятый бант; кар маны Володи Маяковского были всегда оттопыренными от ко робок с папиросами и спичками.

512

ДАВИД и МАРИЯ БУРЛЮКИ

Маяковский был высокого роста со слегка впалой грудью, с длинными руками и большими кистями, красными от холода; голова юноши была увенчана густыми темными волосами, стричь которые он начал много позже; с желтым щеками лицо его отягчено крупным жадным к поцелуям, варенью и табаку ртом, прикрытым большими губами, нижняя во время разгово ра кривилась на левую сторону. Это придавало его речи, внешне, характер издевки и наглости, губы Маяковского всегда были плотно сжаты. Уже в юности была у Маяковского какая то му жественная суровость, от которой при первой встрече станови лось даже больно. Как бархат вечера, как суровость осенней тучи.

Поражала вечно бурлящая в нем энергия: Маяковский всегда ложился поздно, но к семи часам утра каждый день был уже на ногах, брился, курил и бормотал строчки очередных стихотво рений. Это был юноша восемнадцати лет, с линией лба упрямо го, идущего на пролом навыков столетий. Решимость, настойчи вость, нежелание компромисса, соглашательства. Необычайное в нем поражало сразу: необыкновенная жизнерадостность и ря дом — великое презрение к мещанству; палящее остроумие; на ходясь с ним — казалось, что вот вступил на палубу корабля и плывешь к берегам неведомого.

М. Н.

Прогулки наши в сверкающих фонарями бульварах Москвы, то затененных линиями дождя, то пушистыми ресницами снега, были долгими.

Маяковский вслушивался в веселые восклицания и разгово ры об искусстве, коими изобиловал Бурлюк.

Он первые месяцы никогда не возражал: из под надвинутой до самых демонических бровей шляпы его глаза пытливо вонза лись во встречных, и их ответное недовольство интересовало юношу:

Что смотрят наглые, бульварно ночные глаза молодого апа ша!..

А Маяковский, смеясь, оглядывался на пропадавшие в ночи фигуры.

Трудно сказать, любили ли люди (людишки — никогда) Вла димира Маяковского… Вообще любили его только те, кто знали,

513

ВОСПОМИНАНИЯ

понимали, разгадывали, охватывали его громаднейшую, выпи равшую из берегов личность. А на это были способны очень не многие: Маяковский «запросто» не давался.

Маяковский юноша любил людей больше, чем они его.

Д.Д.

Внем привлекала меня любовь к стихам; он запоминал махом единым все, что поражало его. Помнил не только стихи В. В. Гоф мана, Саши Черного, Ал. Блока, В. Брюсова и классиков, но знал большие отрывки прозы.

Память его была разительной, теперь я изумляюсь ей. Часто на литературных вечерах какой либо автор забудет на эстраде свои стихи, а Маяковский, болтающийся среди публики, рявк нущей строчкой подсуфлирует, поддержит, подопрет бревном падающую стенку памяти. Многие поэты не помнят своих сти хов. До 1918 года Маяковский умудрялся читать на память до 6000 строк из своих стихотворений. Я часто бывал его первым слушателем и помню, как, загипнотизированный великим по этом, я впитывал в себя, слово за словом, расплавленное золото его мощного воображения.

ВАмерике, в 1925 году, Маяковский по памяти прочитал мне свою поэму «Владимир Ильич Ленин».

Маяковский никогда не любил о себе рассказывать, не в моем характере было расспрашивать, поэтому все о Маяковском того времени надо выбирать из грунта памяти по кусочкам, как архе олог, горшок из черной киммерийской необожженной глины склеивать так, чтобы получилось целое, контур внятный. Я знал, что у Маяковского имеются мать (вдова) и две сестры. О смер ти отца за пять лет до нашей встречи Маяковский ничего, почи тай, не говорил. Вскользь рассказывал Володя о своей дружбе с В. В. Гофманом. Он знал много стихов своего раннего друга на изусть, а также хранил в памяти бульварные его похождения. Он знал «О морозе за окном», «Нежные щупальца устриц» и знаме нитый «Канун бала».

Маяковский: «Странно, Давид, что Гофману не удалось убе дить меня сделаться поэтом. Правда, я уже в 1907 году чего то писал, но бросил и позабыл. Может, оттого, что я был тогда мо лод, эмоционален и поглощен изучением марксизма, который

514

ДАВИД и МАРИЯ БУРЛЮКИ

все остальное выбил у меня из головы. Революционная борьба и баррикады на Пресне не позабыты мной и посейчас. Я жил тог да там с матерью и сестрами… Когда нибудь позову вас к себе…» Надо указать, что Маяковский в своей поэзии ничего не вы думывал. Его стихи — лог его жизни. Судовой журнал. События, факты, однако, записаны нестираемыми знаками. Отшлифован но. Найдена окончательная форма выражения. Не переделать, не забыть, не отбросить. Все в его стихах списано с натуры, и я по стараюсь дать примечания к тем стихам, которые сочинены были

поэтом во время нашей совместной прошлости.

Первые свои стихи Владимир Маяковский составлял исклю чительно для декламации, для чтения с эстрады, для рева в ку рилке в Училище живописи, ваяния и зодчества. В этих много численных стихах (чеканных и острых) женщины изображены декоративно. Владимир Маяковский стеснялся на эстраде быть «бесстацным» перед незнакомыми ему людьми. Его интересова ли городские натюрморты. Железные вывески с «копчеными си гами», «трубы», по которым водопадами струится сырость. Весь первый период стихотворчества прошел на бульварах, на ули цах. У поэта не было бумаги, не было чернил. У него была безмер ная память, и сквозь дым папирос вырывались первые огненные языки, куски его будущих потрясающих поэм. Черные штаны на Маяковском в ту пору были коротки, узки и обтрепаны.

…До того, как нас, молодежь начала двадцатого века, отравил «микроб нового искусства», Серов был нашим кумиром.

В Училище живописи, ваяния и зодчества смерть Серова (в но ябре 1911 г.) вызвала среди учеников большой отзвук. Был вы бран на сходке в круглом зале комитет, и в него вошли от каждого класса по одному ученику. Из фигурного попал Маяковский; из натурного — я.

Мы должны были озаботиться: венком, подписью, а также представительством от училища как на панихидах и в самой по хоронной процессии, так и на далеком кладбище, за городом.

Панихида в доме покойного осталась в памяти. Белый дом в два этажа, невдалеке от Румянцевского музея (теперь библио тека Ленина).

Похороны В. А. Серова — единственная процессия, которую я вышагал от начала до конца. День был холодный, морозный.

515

ВОСПОМИНАНИЯ

Временами начиналась метель. Затем туманило. Когда вышли к кладбищу, оказалось, что народу «наших» не так уж много. За гробом — стайкой — родные и близкие, а потом — россыпь тол пы, смесь незнакомых лиц, может быть, нужных, может… ненуж ных. Над раскрытой могилой Серова речь говорил Маяковский.

М. Н.

Бурлюк молчал. Ему было неудобно выступить, потому что его фраза, которой он определял место покойного в искусстве, у всех еще была в голове. Фраза была брошена с эстрады в жару полемического задора:

— Серов — это хороший кучер на лихой тройке коней рус ского искусства…

В начале ноября 1912 года Бурлюк собрался ехать читать лекции в Петербург на тему «Что такое кубизм?» и, узнав, что Маяковский там никогда не был, решил взять его. Маяковский был очень рад этой поездке. Он вез с собой на выставку «Союза молодежи» портрет, писанный им с Р. П. Каган.

По прибытии в Петербург с вокзала, кутаясь в живописный старый плед (похож так на молодого цыгана), Маяковский по ехал проведать своих знакомых, Бурлюк встретился с ним уже только вечером в Тенишевском училище. Маяковский познако мился здесь с Велимиром Хлебниковым, до этого учившимся в Санкт Петербургском университете.

Д. Д.

Здесь, пожалуй, будет уместно сказать несколько слов об от ношении Вл. Маяковского к Велимиру Хлебникову. В автобио графии Владимир Маяковский пишет: «В Москве Хлебников. Его тихая гениальность была для меня совершенно затемнена бурлящим Давидом».

Владимир Маяковский никогда особенно не любил и не пони мал Хлебникова как поэта. К Хлебникову человеку он относился с большой теплотой, всегда называл его нежнейшими именами. На лекциях он пользовался некоторыми стихами Хлебникова как полемическим оружием в защиту новой формы. Одно, два, не больше.

516

ДАВИД и МАРИЯ БУРЛЮКИ

В начале 1913 г. я узнал о выступлении Маяковского на уче ническом вечере. В училище у Владимира Владимировича сразу появилась масса поклонников, считавших его «своим поэтом», слава всегда приходила к нему сразу. Первым стихотворением, читанным им там с эстрады, было: «А вы могли бы?»

Эти стихи он написал под впечатлением шопеновского нок тюрна, который он слышал в исполнении Марьи Никифоровны Бурлюк.

М.Н.

СМаяковским мы ходили вдвоем весной 1912 года в консер ваторий слушать концерт Собинова, который пел ученикам ро мансы Чайковского, нюансируя их по всем правилам высшей школы классического искусства. В антрактах костлявая, худая фигура Маяковского, слегка сутулившего плечи, спешила в ку рительную комнату. Музыку Маяковский любил.

На углу Никитской и переулка, что вел в консерваторий, сто ял театр. Там в постановке Н. Н. Евреинова давался в ту весну «Овечий источник» («Фуэнте Овехуна») Лопе де Вега, где люди говорили по русски, стараясь передать стиль ушедших, затеряв шихся племен. На сцене были декорации: хижины, заборы, сплетенные из ивняка. В ложе, во второй от сцены, сидел рядом с Орликом молчаливый умный и добрый юноша Володя Маяков ский. Он никогда не аплодировал. Не аплодировал он и «мораль ному успеху» искусства Евреинова. Театр почти пуст, зрителей было — один, два и обчелся, желтые драпировки зала в приту шенном свете уныло поблескивали. Материальный неуспех за тей Н. Н. Евреинова не беспокоил Маяковского, ему было важ но, что он видел это новое, блестящее, взрывающее искусство новатора.

Той же зимой в Художественном театре давался «Гамлет». Ставился по Крегу. С очень худенькой и прозрачной Офелией. Актриса обрывала лепестки живых цветов. В Художественном держались реализма. Зимой в Москве цветы стоили денег, и пуб лика замечала, что цветы не бутафорские.

В течение той же зимы мы, также втроем (Маяковский, Д. Бурлюк и я), смотрели пьесу Гамсуна «У врат царства». Один

517