dostoevskiy_i_xx_vek_sbornik_rabot_v_2_tomah / Коллектив авторов - Достоевский и XX век - Том 1 - 2007

ведь «нужно было жить и есть», грозила старостью в Гулаге, а, возможно, и расстрелом Екатерины Петровны по ложному обвинению в предательстве. Сына, как она думала, нет в живых, а невестка с внучкой неизвестно где. Давно, ещё с 1919 года, дочь Анны Петровны, Ольга Александровна Фальц-Фейн, жившая в Париже, звала их к себе, обещая помощь в устройстве. Тогда она даже прислала за ними пароход в Одессу и сестры из Скадовска ехали через весь Крым на мажарах — двухколесных телегах, запряженных прирученными страусами из знаменитого заповедника «Аскания Нова», принадлежащего Фальц-Фейнам: все лошади к тому времени были либо реквизированы, либо съедены. Они опоздали к пароходу всего на несколько часов — тот был вынужден уйти из-за наступления красных. Теперь же сестры окончательно решают покинуть родину. Одиннадцать городов и четыре страны проехали они вместе с госпиталями пока не попали в Регенсбург на юге Германии. Во время этой печальной одиссеи часть багажа погибла во время бомбежек, но самый большой урон они понесли в Польше, где были украдены чемоданы, содержавшие самое ценное — переписку семьи Достоевских и записные книжки Анны Григорьевны. В Германии они встретили окончание войны. Екатерина Петровна вела активную жизнь в регенсбургском фильтрационном лагере. Здесь скопилось много русских, которым она преподавала иностранные языки; кроме того, она возглавила церковную общину, добилась присылки православного священника и предоставления дома для богослужений. Благодаря знакомству со многими лицами из американской администрации, помогла себе и другим избежать насильственной репатриации в Советский Союз. Через некоторое время, получив статус перемещенных лиц, сестры смогли получить и разрешение переехать во Францию.

В Париже они прожили полтора года, но, не желая обременять Ольгу Александровну своими старческими болезнями, переезжают на юг Франции в «Мезон Рюс» — «Русский дом», построенный русской общиной еще в XIX веке для престарелых эмигрантов. Директором в нем была В.А. Прянишникова— троюродная сестра обеих сестёр, впрочем, сама вскоре ставшая пансионеркой этого дома. «Моей сестре 76 лет, мне 81, — пишет в письме 1951 года Анна Петровна. — Мы принадлежим к счастливому ушедшему XIX столетию, которое никто не ценил, все были всегда недовольны».

«Русский дом» находится на средиземноморском побережье Франции в городе Ментона. Здесь они, несмотря на жаркий климат и спартанские условия, обрели спокойную старость. Налаживается переписка с известными людьми в Европе. «Вы жалуетесь на то, что я долго не отвечала, — пишет Анна Петровна (большая часть писем написаны её рукой, так как Екатерина Петровна из-за болезни в последние годы жизни не могла сама писать). — Причина моего молчания? У меня 22 "твердых" корреспондента и в целом 46! Только сегодня я получила три письма <...> к сожалению не умею писать кратко и потому сижу в письменных долгах по уши». Эти письменные, пространные диалоги нужны сестрам, чтобы не чувствовать себя одинокими и безвестными. «Нам недостает возможности общения с умными, интересными, образованными людьми <...> наше (в русском доме) окружение не столь деликатно, ссоры, маленькие скандалы, большой интерес к тому, что происходит у соседа в комнате, играют главную роль».

Однажды, из газет, они узнали, что рядом, в десяти минутах езды на машине, отдыхает у своего друга Уинстон Черчилль, и Анна Петровна в «три секунды» на-

писала ему четыре страницы с приглашением в гости. Не последним в письме стояло то, что ее сестра — невестка Достоевского, но письмо опоздало, объект интереса уже уехал. За эти «три секунды» Анна Петровна перевела на английский печальное стихотворение, ходившее в регенсбургском лагере, о трагической судьбе «перемещенных лиц» в надежде, что У. Черчилль прекратит выдавать русских Сталину. Массовые самоубийства при выдаче были итогом этой акции. В планах были письма к супругам Эйзенхауэр: «Если бы все, все — каждый день из года в год — вдалбливали в их тупые головы одно и то же: что значит большевизм, — то уже давно капли слились бы в один мощный поток и камень — Сталина — снесли бы в пропасть к его брату сатане», — писала Анна Петровна к одному из своих постоянных корреспондентов.

Интерес к сегодняшней политике, к «злобе дня» сочетался в их письмах с экскурсом в прошлое. Прямота оценки политического положения и образность воспоминаний вызывали у респондентов искренний интерес к переписке. Известный мюнхенский издатель Пипер, который первым издал полное собрание сочинений Достоевского в Европе, переписывается с ними и материально помогает сестрам. Они тактично пытаются отказаться от помощи, но те деньги, которые выделяются перемещённым лицам, даже им, скромным в тратах старухам, явно не хватает. «Наш совместный 165-летний опыт учит нас тому, что надо быть скромным в желаниях, чтобы не испытывать разочарований». Что действительно их радует, так это присылаемые книги и сладости, которые скрашивали их жизнь в этом «стоячем болоте». Самым радостным событием для Екатерины Петровны было первое письмо от сына Андрея, полученное в 1955 году. Ещё с 1947 года она узнала из письма английского ученого Г. Спэлдинга, которого она попросила разыскать сына в СССР, что он жив. Поиски были предприняты через английское посольство в Москве, в тот же год Андрей Федорович почувствовал за собой слежку. Ему, уже однажды арестованному, не хотелось попасть снова в застенки, и от предложенной переписки он тогда отказался. Первое письмо сына её и обрадовало и расстроило, так как трудности и лишения военного времени сильно подорвали его здоровье, и так не крепкое с детства. К тому же годом раньше прямо на работе в радиополитехникуме, где он преподавал сопромат, его разбил паралич, но любимые студенты выходили его в больнице и только сейчас он «начинал снова жить». «Сестра получила второе письмо от сына, — пишет Анна Петровна, — он, кажется, поправляется и тон уже не такой безнадежный. Он пишет о грандиозных приготовлениях к юбилею Достоевского <...>, я называю это "чудеса в решете". Достоевский воскрес после 37 лет остракизма. Когда я работала в Центральной библиотеке Симферополя, Достоевский был в "карантине" в чулане. Если кто-то спрашивал его, я должна была сообщить начальству. В читальном зале стояли бюсты многих писателей, но Достоевского там не было». Андрей Федорович пишет подробные отчеты о подготовке и проведении 75-летнего юбилея со дня смерти писателя. Им перечисляются в письмах все издания и постановки на сцене произведений Достоевского. В юбилейные дни он приглашается в Москву в Колонный зал, где когда-то выступал его дед. На торжественном заседании сидит в президиуме и ему предоставляется слово. Но юбилей писателя в СССР

скорее носит характер политический, чем духовный, власть была вынуждена отреагировать на юбилей, отмечаемый в международном масштабе. Еще только в кулуарах можно было говорить об издании советского Полного собрания сочинений пи-

сателя. Были отложены издание отдельной книгой романа «Братья Карамазовы» и его постановка на сцене. Ни одна газета не сообщила о присутствии внука писателя на юбилее. Классик русской литературы возвращается в свою страну, но по большевистской мифологии у него не должно быть земной жизни, не должно быть потомков и близких людей. Это ощущает на себе Андрей Федорович, но особенно его огорчает незаслуженно забытая роль жены писателя Анны Григорьевны, и он пишет о ней, надеясь издать книгу и тем восстановить справедливость, но все также «ещё не время», и рукопись остается в столе. В далекой Франции его мать Екатерина Петровна диктует воспоминания, основанные на её беседах в Петрограде с Анной Григорьевной о незабвенном Федоре Михайловиче. На их основе создается сценарий документального фильма, который принимается к постановке в Голливуде, но из-за смерти автора работа над фильмом останавливается. В 1958 году 3 мая на 85-м году жизни Екатерина Петровна Достоевская скончалась. Через одиннадцать дней после её кончины ушла из жизни и Анна Петровна. Похоронены они в одной могиле на кладбище Трабуке в Ментоне. Андрей Федорович после долгих проволочек получает только личные вещи матери, а архив её остается во Франции в неизвестных руках. В этом же году, как ветерану войны и в связи с ухудшением здоровья, Андрею Федоровичу по ходатайству Союза писателей назначается персональная пенсия. Внук писателя с головой уходит в «Достоевские дела». Основными для него становятся «хлопоты» по открытию музея Достоевского в Ленинграде и перезахоронению Анны Григорьевны. По его замыслу и при его непосредственном участии создается альбом «Ф.М. Достоевский в портретах, иллюстрациях, документах». Вышел он только в 1972 году с его именем уже в траурной рамке.

В 1968 году он побывал на юбилее города в Семипалатинске и в этом же году исполнил завещание своей бабушки. Эти приятные для него события, однако, окончательно отобрали у него силы и привели к обострению старых болезней. Вскоре после перезахоронения он слег, и через три месяца его не стало. Умер Андрей Федорович Достоевский 18 сентября 1968 года в возрасте 60 лет от рака желудка. Он был подхоронен в могилу бабушки и дедушки в Александро-Невской лавре.

Сын его Дмитрий Андреевич, вернувшись из армии, заменил отца в деле подготовки к открытию ленинградского Литературно-мемориального музея Ф.М. Достоевского. Открылся музей 13 ноября 1971 года в доме, где с 1878 года и по день своей смерти жил Ф.М. Достоевский. Первым директором музея был Б.В. Федоренко, родители которого в далеком 1919 году на некоторое время приютили осиротевших сестер Куршаковых, одна из которых стала женой внука Достоевского.

Достоевские передали в дар музею мебель, принадлежавшую племяннику писателя, для создания обстановки квартиры. Мемориальная мебель, сданная Анной Григорьевной на склад для хранения при её отъезде из Петрограда на юг, после октябрьской революции была национализирована и раскассирована по советским учреждениям. Раскассированы по разным архивам и предметы, завещанные потомкам.

По устному завещанию на смертном одре Федора Михайловича Достоевского, сыну Федору передавалось Евангелие с условием передачи его в дальнейшем потомкам по мужской линии. Это Евангелие, подаренное писателю на пути в Сибирь, стало его самой дорогой реликвией и всегда лежало на его письменном столе. По смерти Федора Федоровича в Москве в 1922 году в живых остался единственный потомок по мужской линии Андрей Федорович, которому в то время было 14 лет.

Гражданская жена Федора Федоровича, Михаэлис, не имея связи с Андреем, передает Евангелие и некоторые другие реликвии в Государственный Исторический музей, где оформляется документ о временном хранении до наступления совершеннолетия Андрея Федоровича. Акт о национализации, провозглашенный большевиками, вообще весьма сомнительный по отношению к личным вещам граждан, в данном случае, по условию хранения, юридически невозможен. Другое дело, что Андрей Федорович, имея копию этого документа, по реалиям времени за всю свою жизнь не возбуждал вопроса о возврате. Но мужская линия продолжается в лице правнука писателя и его сына. Времена изменились, мы живем в другой государственной формации— демократической президентской республике, провозгласившей приоритет «общечеловеческих ценностей», неотъемлемой частью которых является охрана государством личной собственности граждан. Личная собственность граждан может быть приобретенная и наследуемая. Таким образом, самим государством нарушается Конституция России в части защиты личной собственности по отношению к потомкам великого русского писателя. Евангелие до настоящего времени находится в Российской государственной библиотеке в Москве, по преемственности условия передачи — на временном хранении. Представляется справедливым в настоящее время выполнить условие хранения и передать прямым потомкам по мужской линии по праву принадлежащее им.

В XXI век вошли две ветви прямых потомков Федора Михайловича Достоевского: по мужской линии — правнук Дмитрий Андреевич Достоевский и его сын Алексей Дмитриевич с дочками Анной и Верой; по женской линии — Татьяна Андреевна Достоевская (по мужу Высогорец, умерла в 2003 году), и её сын Николай Александрович с сыном Леонидом Николаевичем и внуком Алексеем.

Двадцать первый век в нашей стране ознаменовался как возросшим количеством изданий Достоевского, так и коммерциализацией его имени, ставшего «товарным знаком». В Санкт-Петербурге на небольшом мемориальном пространстве в районе Владимирской церкви, где находится дом-музей Ф.М. Достоевского, открылись отель «Достоевский», ресторан «Достоевский» и торговый центр «Достоевский». Автор этих строк как старший в роде вынужден заняться юридической регистрацией своей фамилии, чтобы попытаться положить конец бездумным действиям бизнесменов.

4Там же.

5Письмо К.П. Победоносцеву от 25 июля 1880. Старая Русса.

6Письмо А.Г. Достоевской от 8 июня 1880. Москва.

7Письмо A.M. Достоевскому от 28 ноября 1880. Петербург.

Николай Богданов

«КРОВЬ» ДОСТОЕВСКИХ. ИЗ РАЗЫСКАНИЙ

ОБ УКРАИНСКИХ РОДСТВЕННИКАХ ПИСАТЕЛЯ

Разыскания об украинской родне Ф.М. Достоевского имеют особую притягательность: это не просто сбор самоценного во многих отношениях материала, но попытка проникновения в некие тайны, которые давно бы уже стоило разгадать. Отчасти эти тайны порождены одним известным обстоятельством: в ранней молодости отец писателя перебрался с Украины в Москву, после чего его родственные связи как бы распались. Правда, что-то едва уловимое всегда заставляло нас думать, что дело здесь обстоит гораздо сложнее, и не одно переселение в Москву породило столь печальные последствия. Как бы то ни было, Ф.М. Достоевский оказывается едва ли не единственным крупным русским писателем, оторванным от «родового гнезда» своих предков. Значение этих «гнезд» для формирования творческой личности, принимая во внимание все, что мы знаем о пушкинских Болдино и Михайловском, лермонтовских Тарханах, толстовской Ясной Поляне, тургеневском Лутовинове и проч., невозможно переоценить. Возникшая ситуация тем более парадоксальна, что Ф.М. Достоевский принадлежит к весьма древнему дворянскому роду и, хотя ближайшие предки писателя были вытеснены из дворян в духовенство, «родовое гнездо» у них все же имелось1. Правда, мы не вполне отчетливо представляем себе, что именно знал Ф.М. Достоевский о своем роде и ближайших предках. В любом случае, современным исследователям его биографии и творчества известно здесь очень мало. В значительной степени загадочной фигурой остается даже отец писателя — Михаил Андреевич Достоевский.

Недостаток информации, как известно, восполняется вымыслом. Иные из семейных преданий Достоевских уже на первый взгляд кажутся невероятными, иные, напротив, долго не теряют своего правдоподобия. Пожалуй, самое известное среди них связано с обстоятельствами ухода отца писателя в Москву. После знакомства с их прочувственным изложением в воспоминаниях дочери Достоевского — Любови Федоровны так легко представить себе пятнадцатилетнего подростка, после тяжкой семейной ссоры пешком бредущего в Москву, чуть ли не с босыми ногами и котомкой за плечом. Впрочем, дадим слово самой мемуаристке (отметив только, что она родилась 60 лет спустя описываемых ею событий и через 30 лет после смерти героя своего рассказа): «Мой дед Михаил Андреевич был очень своеобразным человеком. Пятнадцати лет от роду, он вступил в смертельную вражду со своим отцом и братьями и ушел из родительского дома <...> Он никогда не говорил о своей семье и не отвечал, когда его спрашивали об его происхождении <...> Удивительна энергия этого пятнадцатилетнего мальчика, который без денег и без протекции отправляется

'

uctjc**y* ** Д"

m m - л ^ -

в незнакомый город, которому удается получить высшее образование, добиться хорошего положения в Москве»2 и проч. Как подкупает в этой истории кажущееся почти чудесным, но претендующее на реальность превращение провинциального мальчишки в благополучного столичного жителя! Жаль только, что отысканные к настоящему времени документы полностью лишают правдоподобия версию мемуаристки.

На самом деле Михаил Достоевский был отправлен в Москву, как говорится, «по разнарядке», утвержденной самим архиепископом Подольским и Брацлавским Иоанникием (прямым начальником деда писателя, бывшего, как известно, провинциальным священником) — т. е. совершенно официальным и более чем благопристойным путем3. Следовательно, не могло быть и повода для семейного скандала, тем более — для отцовского проклятия4. Стоит, правда, признать, что почва для ка-

С

f * >t>* | ' , » *

"'••srA'.

о/

4x-to трений здесь все же просматривается: старший сын покидал не только стагющих родителей, но шестерых сестер и брата «очень слабого здоровья». Три гарших поповны смогли выйти замуж еще при жизни отца, остальных выдавал уже к брат Лев. И все же этого мало для столь решительного разрыва с семьей! Так погму же отец писателя так не любил вспоминать родительский дом?

Никакие догадки в этой области невозможны без прояснения личности деда писателя. Кем же был священник Андрей Достоевский? Протоиереем в г. Брацлавле, как об этом написала в свое время Ф.М. Достоевскому его двоюродная сестра Н.Е. Глембоцкая5? Или же — куда более скромным сельским священником, как характеризуют его известные нам на сегодняшний день документы6? Кто его родители? Где проходил он обучение? Почему принял священнический сан? Что сталось с ним после присоединения земель Брацлавского воеводства к Российской империи? Он ли написал знаменитую Покаянную песнь, опубликованную в 1790 г. в Богогласнике Почаевского монастыря7? Почему его имя до сих пор не отыскано в документах, где должно, казалось бы, непременно фигурировать8? Найденные на сегодняшний день документы не дают ответа на эти вопросы. Скорее даже наоборот: они не проясняют, а как бы еще более затемняют общую картину. В результате невозможно заполнить и досадный генеалогический разрыв (составляющий всего несколько поколений) от деда Ф.М. Достоевского к потомкам основателя рода — Данилы Ртищича, получившего осенью 1506 г. в наследственное владение то самое село Достоево в Белорусском Полесье, от которого пошло и прозвание Достоевских.

Непонятными остаются и причины, по которым Михаил Достоевский не предпринял никаких попыток восстановить былое дворянство своих предков. Право, для этого было не так уж много и нужно! Хватило бы одного только «рекомендательного» письма от местного (т. е. брацлавского) предводителя дворянства, честным словом дворянина заверяющего принадлежность отца писателя к дворянскому сословию или, на худой конец, подтверждающего, что кто-то из ближайших предков М.А. Достоевского занимал в свое время должности, достойные дворянского звания. Именно таким путем летом 1816г. (можно сказать, прямо на глазах отца писателя) получил дворянство его однокашник по Подольской семинарии— Яков Михайлович Гимальский9. К тому же и новонайденные документы свидетельствуют, что в это время и представители как минимум двух ветвей рода Достоевских — Францишек (сын Вицентия) в Минске (1800 г.)10 и Станислав Иванович (Яковлевич) в 30-х гг. XIX в. на Волыни11 подавали прошения об утверждении в дворянском сословии.

Но, может быть, в действительности М.А. Достоевский отнюдь не бездействовал? И какие-то действия в этом направлении им все же предпринимались? Отсутствие желаемого отклика не могло не вызвать моральную травму, пережив которую, Михаил Андреевич навсегда отгородился от испробованного им пути решения проблемы утверждением, что «не принадлежит к породе Гусей», предки которых некогда спасли Рим12. Однако, поверив, что отец писателя все-таки разыскивал своих украинских родственников, мы сталкиваемся с еще более острым вопросом — почему же его призывы остались без ответа? Ведь, как показали еще разыскания М.В. Волоцкого, память о своей принадлежности к роду Достоевских сохранили представители нескольких его ветвей. Больше того, время от времени они подавали призывный голос к потомкам своего отпавшего родственника. Подавали и пятьдесят, и семьдесят, и даже больше, чем сто лет после его ухода в Москву13!

Между тем, осенью 2002 г. вышла публикация бывшей заведующей Музеемквартирой Ф.М. Достоевского Г.Ф. Коган «Загадки в родословии Ф.М. Достоевского» ,4. Содержащаяся в ней информация носит, без преувеличения, совершенно сенсационный — на грани правдоподобия — характер. Однако она способна, как кажется, разъяснить многие из загадок в жизни ближайших предков писателя. Ока-

ывается, дед писателя — Андрей Достоевский — в свое время покинул законную емью, создав другую — не венчанную!!! Для человека, носившего священнический ан, это выглядит совершенно невероятным. Зато становится понятным, почему тец Достоевского столь болезненно реагировал на любые расспросы о родительком доме, почему он вынужден был добиваться дворянства личными заслугами, ючему в его отношении к матери (бабке писателя) чувствуется привкус такой сильюй грусти. Становится понятным и почему словно как в воду кануло имя деда пиотеля — его попросту лишили сана и сослали «в места не столь отдаленные»!

Где же источник столь интригующей информации? Оказывается, она получена )т Ксении Александровны Марцишевской (жены знаменитого московского библиофила И.Н. Розанова), со всей убежденностью считавшей себя прямым потомком той :амой «другой», не венчанной семьи деда писателя. Имя этой женщины— авторитетнейшего отечественного лингвиста, долгое время возглавлявшего Редакцию иностранных словарей, не позволяет отбросить ее слова как какие-то досужие вымыслы. Документы свидетельствуют, что К.А. Марцишевская родилась 1 февраля 1897 г. в с. Попова Гребля Балтского уезда Подольской губернии в семье провинциального священника15. Однако нам очень долго не удавалось отыскать свидетельства, что в Подольской епархии служил священник Александр Марцишевский. В то же время были обнаружены сведения о выпускнике Кишиневской духовной семинарии — священнике Автономе Ксенофонтовиче Марцишевском. Его рукоположение состоялось 21 февраля 1887 г., а в начале XX в. он уже служил в с. Бендзари Корытянской волости Балтского уезда16. Неподалеку— в с. Будейское местечка Крутые того же Балтского уезда в это время служил его младший брат Михаил17. Отец братьев Марцишевских, скончавшийся в 1879 г., в последние годы жизни был священником в с. Любомирки Балтского уезда18. Ксенофонт Марцишевский и его дети, несомненно, относятся к потомкам старинного священнического рода: в конце XVIII в. на восточных землях Брацлавского воеводства, севернее Балты, в Гайсинском повете, служило сразу несколько униатских священников, носивших эту фамилию (Василий Марцишевский — в с. Степашки (1794), Марк Марцишевский — вс. Маньковке (тогда же), а позже — в с. Четвертиновке; несколько ранее, в 1786 г. Иван Марцишевский занимал должность пароха в с. Старая Куна19). Скорее всего, после вхождения подольских земель в состав Российской империи, все эти люди «воссоединились» с православием и продолжали свое священническое служение. Перечисленные выше села достаточно близки к с. Войтовцам Немировского ключа, месту, где в 1781-1790-х гг. служил Андрей Достоевский и где родились его дети20. Еще ближе к Балтскому уезду располагается местечко Жабокрич, откуда в свое время пришло к Ф.М. Достоевскому письмо от обосновавшейся там родственницы — Н.Е. Глембоцкой. Таким образом, рассказанная Марцишевской история уже обретает черты какого-то правдоподобия. Однако оставалось совершенно непонятным, почему Ксения Александровна, рассказывая о родстве с Достоевскими, ни словом не обмолвилась о подлинном имени своего отца. Быть может, нам еще долго не удалось бы разрешить это досадное противоречие, если бы в начале 2004 года в одном из букинистических магазинов Москвы искусствоведом Е.А. Пономаревой не был приобретен альбом с фотографиями семьи Марцишевских, где имеются подписанные изображения священников Автонома и Александра Марцишевских21!