dostoevskiy_i_xx_vek_sbornik_rabot_v_2_tomah / Коллектив авторов - Достоевский и XX век - Том 1 - 2007
.pdf
Достоевские в XX веке |
577 |
Национализация всего и вся коснулась и творчества Ф.М. Достоевского. Оформленное должным образом до семнадцатого года авторское право на сына писателя и его потомков стало пустой бумажкой. Последним жестом новой власти в память классика русской литературы была оплата похорон его сына Федора Федоровича бывшим Императорским Историческим музеем имени Александра III. Через три года после похорон мужа Екатерина Петровна приехала из Симферополя в Москву и на свои деньги поставила на могиле чугунный крест. Она же и описала местоположение захоронения на Ваганьковском кладбище. Последнее упоминание о могиле Федора Федоровича принадлежит заведующей Московским музеем Ф.М. Достоевского Г.В. Коган, посетившей её в начале 1970-х годов. Но уже в 1982 году внук Федора Федоровича Достоевского, автор этих строк, при тщательных поисках не обнаружил захоронения. Обращение к директору кладбища ничего не дало: «Её могли срыть для нового захоронения, ведь кладбище переполнено». Кроме того, и по могильным книгам ничего нельзя выяснить: «Забыли отменить приказ товарища Сталина об уничтожении каждые пять лет этих книг, для освобождения земли под могилы расстрелянных». Хотелось бы сравнить судьбу могил детей писателя, которые упокоились в разных странах. Когда в городе Больцано, в Италии, где похоронена Любовь Федоровна, приняли решение закрыть старое кладбище, то единственный прах, который был перенесен на новое кладбище, был прах дочери писателя.
Судьба потомков писателя в Советском Союзе была сопряжена с лишениями, сопровождавшими всех, кто принадлежал к враждебному классу дворянства в стране победившего пролетариата. В их случае дело усугублялось тем, что фамилия «Достоевский» становилась «отягчающим обстоятельством» при попытках напомнить центральным властям о потомках классика русской литературы.
Арест в конце 1930 года Андрея Андреевича Достоевского, бывшего потомственного дворянина, бывшего действительного статского советника, находится в ряду многочисленных арестов научной интеллигенции по известному «Академическому делу». Арест был произведен по месту его последней работы: ученого хранителя музейного отдела Пушкинского дома.
Дело в том, что в это время происходила серьёзная борьба с так называемой «буржуазной» наукой. Большевистская идеология выдвигала на сцену новую «красную» профессуру, спешно создаваемую из вчерашних рабфаковцев. Нужно было в корне изменить методологию в науке, подогнать её под марксистско-ленинскую концепцию. Достаточно сказать, что идеолог новой «красной» науки Покровский, например, определял изображение гладиаторских боев на древнеримских вазах как образчик классовой борьбы. Оперившись, новая профессура рвалась в Академию наук, где засели представители старой науки. Та, в свою очередь, в целях безопасности и для сохранения самостоятельности мысли перенесла свою научную деятельность в академические квартиры, что создавало трудности для контроля. Нужно было сломить сопротивление, и ГПУ испекла сценарий монархического заговора, по которому начались массовые аресты в научных организациях. Одним из последних, после ареста своего начальника, был арестован и Андрей Андреевич Достоевский. Его допросы подшиты в толстом томе «Академического дела» среди 74 арестованных в Ленинграде.
Арестованные по спискам были разделены на три разряда: руководители, монархисты и шпионы. Руководителем контрреволюционного монархического загово-
22 — 2399
578 |
Дмитрий Достоевский |
pa «Всенародный Союз борьбы за свободную Россию» сотрудниками ГПУ был объявлен директор Пушкинского дома академик С. Платонов. А.А. Достоевский попадает в монархический список, что в какой-то степени справедливо, потому что большую часть своей жизни он верой и правдой как государственный чиновник-ста- тистик служил царской России. Однако в своей жизни, будучи совершенно аполитичным, и неся в себе одну из черт Достоевских, а именно осторожность и трудность в знакомствах, он не мог быть участником политического заговора.
Андрею Андреевичу были инкриминированы некие разговоры на квартире у академика Тарле. Как показывает он в своих допросах, однажды на одном из собраний в Пушкинском доме к нему подошёл академик Е.В. Тарле и спросил, не знает ли он Анну Григорьевну Достоевскую. Андрей Андреевич признался, что это его тетка, и академик пригласил бывать у себя дома по четвергам на журфиксах. За четыре года после беседы он только дважды побывал у академика, но это признание было кем-то в деле отчеркнуто красным карандашом и, по-видимому, послужило основанием к вынесению приговора. Он получил пять лет концлагерей с конфискацией имущества, и был отправлен на Соловки. По рассказу Андрея Федоровича, внука писателя, в то время жившего у дяди в Ленинграде, нелепость обвинения заставила его обратиться к Луначарскому — председателю Ученого комитета при ЦИК СССР.
Луначарский заявил, что сам ничего не может, но обратится к Всесоюзному старосте Калинину, который вправе потребовать нового расследования.
Вскоре приговор был переквалифицирован как условный, и Андрей Андреевич, проведя полгода в застенках, вернулся в Ленинград. Условный приговор племянник писателя получил как «подарок к юбилею» — пятидесятилетию со дня смерти Ф.М. Достоевского. «Неожиданно, накануне первого мая следующего года, Андрей Андреевич явился домой в арестантской одежде», — вспоминает Андрей Федорович. При моем ознакомлении с делом в Архиве ФСБ выяснилось, что по документам Андрей Андреевич вернулся в город 12 мая 1931 года, а условный приговор был принят Тройкой задним числом, 28 мая, — это подтверждает возможное ходатайство сверху. Окончательно подорвав свое здоровье, Андрей Андреевич умирает в 1933 году. Накануне ареста он издает «Воспоминания» своего отца A.M. Достоевского, брата писателя, главный завет его жизни.
В квартире Андрея Андреевича остается жить и учиться, теперь в Ленинградском политехническом институте, внук писателя Андрей Федорович. Из Донского института он был исключен во время очередной чистки. По воспоминаниям его знакомой: «за отказ снять студенческую фуражку». «Комсомольцы сбивали с голов "белоподкладочников" студенческие фуражки, — вспоминает Е. Польская, — Андрей выглядел именно таким, это делалось для "борьбы с прошлым", он отказался снять, и дело кончилось исключением».
Исключение, возможно, было и по другому поводу. В декабре 1934 года, на следующий день после убийства Кирова, Андрей Федорович был арестован в числе тысяч других и обвинен по стандартной формулировке: «участие в контрреволюционном заговоре и подготовке террористического акта». Инкриминировались ему ка- кие-то невоздержанные разговоры пятилетней давности, когда он был еще в Крыму. При более детальном выяснении обнаружилось, что Андрей Федорович был вхож в семью профессора Донского института Чирвинского, который затем был арестован по «Академическому делу». Получив срок, Чирвинский отбывал его на Кольском
Достоевские в XX веке |
579 |
полуострове. По воспоминаниям сына, он был этапирован из лагеря в конце 1934 года в Ленинград и посажен в тюрьму НКВД без предъявления нового обвинения, как раз накануне ареста внука писателя. Возможно, ГПУ были нужны новые показания на Чирвинского, но кроме признания знакомства с осужденным Андрей Федорович более ничего не сообщил.
Допросы, судя по тексту протоколов, шли вяло, как под копирку. Показания арестованного сводились к тому, что до 1929 года Андрей Федорович допускал в себе антисоветские настроения вследствие неправильного воспитания и слабости комсомольско-партийной организации в институте, но теперь, в Ленинграде, он осознал свое поведение и находится на пути к изживанию такого образа мыслей. Была вызвана в качестве свидетелей «комсомольско-партийно-профсоюзная головка курса», которая дружно в своих показаниях топила товарища как чуждого по происхождению и, таким образом, скрытного, хитрого потенциального врага. Даже его близкая знакомая, вызванная на допрос, никак не могла определить политическую платформу своего друга.
В противовес установившемуся мнению, что доносительство в сталинскую эпоху стало системой и уже почти не зависело от человеческого фактора, надо привести факт смелости вызванного на допрос друга Андрея Федоровича. Он, уже обремененный семьей, не побоялся в своих показаниях реабилитировать Андрея, заявив, что знает его как хорошего общественника, сочувственно относящегося к советскому строю и что ни в институте, ни на квартире, при совместных занятиях, антисоветских настроений в нем не замечал.
Просидев в подвале «предвариловки» ленинградского Большого дома, Андрей Федорович был через месяц отпущен за недоказанностью обвинения. Кто-то из знакомых, которых тоже вызывали по его делу, сообщил матери в Симферополь об аресте Андрея. Бросив всё, она приехала в Ленинград. Отголоски этого события звучат в письме Екатерины Петровны в Прагу к А.Л. Бему от 4 февраля 1935 года: «Андрей заболел гриппом (читай — арестован) и, так как занятия были в самой серьёзной фазе, то с температурой 39 он сдавал свои зачеты (читай — допросы). Конечно, Вы легко поймете, что пройти это бесследно не могло (читай — возможен приговор). Я была вызвана в Ленинград, где провела месяц в чрезвычайной тревоге и волнении (читай — добивалась свидания). От всего пережитого я разболелась сама — слегла с невралгией. Только к началу января мы оба стали приходить в себя (читай — его освободили). Что мне стоило нравственно, физически и материально — легко представить, ведь я прервала свои уроки в самом разгаре занятий».
А.Л. Бем, очевидно, правильно понял серьезность происшедшего, так как тут же обратился к президенту Масарику с прошением об оказании очередной помощи, цитируя письмо Екатерины Петровны. В апреле по тайному каналу деньги были высланы, и это оказалась последняя передача. Вскоре, перед угрозой интервенции фашистской Германии, Чехословакия «де-факто» признала Советский Союз, и «Русская акция» была свернута.
Осенью 1935 года Андрей Федорович закончил Механический филиал Политехнического института с дипломом инженера-конструктора и приступил к работе. Наконец, он мог сам себя обеспечивать и жить самостоятельно в Ленинграде.
Екатерина Петровна могла теперь уделять больше внимания «достоевским делам». Она закончила и отправила в Париж по заказу издательства «Пейо» свой пере-
2 2*
580 Дмитрий Достоевский
вод романа «Подросток». Кроме того, она узнала от сына, съездившего в Ялту на могилу бабушки, что могила в плачевном состоянии, так как церковь уничтожили, и погост стал разрушаться. С большим трудом Андрею удалось вынести останки Анны Григорьевны из развалин церкви и перезахоронить их на общем кладбище. Встал вопрос о переносе могилы Анны Григорьевны к могиле мужа. Вдова еще в 1883 г. внесла деньги за землю рядом с могилой Ф.М. Достоевского в Александро-Невской Лавре в Санкт-Петербурге. Взявшись за выполнение завещания, Екатерина Петровна привлекла к этому Нечаеву, директора открывшегося в Москве музея Ф.М. Достоевского. Дело сдвинулось было с места, но Союз писателей выделил деньги только на обустройство могилы в Ялте, этим все и закончилось.
Андрей Федорович, окончив институт, женился на Татьяне Владимировне Куршаковой, дочери полковника артиллерии, погибшего в 1919 году под Ростовом. Познакомились они в доме на Васильевском острове, где Татьяна Владимировна, оставшись сиротой, жила на квартире своих родственников. На одной лестничной площадке с ними была квартира многочисленной семьи Лениных, родственников Достоевских по женской линии. Андрей Федорович часто бывал у них. «Мы — Ленины, но не те», — объявили они при первом знакомстве с Татьяной Владимировной. Еще в предреволюционные годы лидер большевиков В.И. Ульянов путем подлога воспользовался документом их умирающего деда, потомственного дворянина, для нелегального выезда за границу, а затем оставил эту фамилию в качестве партийного псевдонима.
Екатерина Петровна приезжала знакомиться с невестой и одобрила выбор. При отъезде, зная тяжелый характер своего сына, она сказала ей: «Знайте, что я всегда буду на вашей стороне». Свадьба была скромная, в комнате, оставшейся молодым от большой квартиры Андрея Андреевича после нескольких уплотнений. Конфискация имущества была отменена, и мебель, оставшаяся от Андрея Андреевича, через много лет стала основой обстановки мемориальной квартиры-музея Ф.М. Достоевского, открывшегося в Ленинграде к 150-летнему юбилею со дня рождения писателя.
В 1936 году у Андрея Федоровича родилась дочь Таня. Татьяна Владимировна вынуждена была оставить работу библиотекаря, а скромной зарплаты начинающего инженера явно не хватало для жизни. Помощи ждать было неоткуда. Андрей Федорович завербовался на Дальний Восток и уехал с семьей проводить механизацию лесозаготовок. Каждое лето жена с дочерью ездили к свекрови в Симферополь. Летом 1941 года они вернулись в Ленинград, незадолго до начала войны. 29 июня Андрей Федорович был призван младшим лейтенантом по военной специальности «механик тракторных и танковых двигателей» в ремонтные мастерские танковых войск.
Таня к началу войны уже ходила в детский сад, или как тогда называли, «деточаг». С этим деточагом её эвакуировали из города, когда начались бомбёжки. Вскоре Татьяна Владимировна получила известие, что эшелон, с которым ехала Таня, разбомблен в районе Луги. Не веря этому, она бросилась разыскивать дочь. На одной из станций она обнаружила чемодан с биркой «Достоевская Таня». Фамилия людям запоминалась, и Таня нашлась в Твери. Больше Татьяна Владимировна с ней не расставалась. Вернувшись в город, Татьяна Владимировна получила от мужа письмо из госпиталя, в котором он сообщал, что ранен осколком снаряда в ногу. После выписки Андрей Федорович на распределении попросился из-за хромоты в Особый отряд мотоциклетной разведки и оказался на «Невском пятачке».
Достоевские в XX веке |
581 |
В 1942 году Татьяна Владимировна, уже с дочерью, эвакуировалась в ЙошкарОлу. Там она устроилась воспитателем в детский сад. Узнав об этом, Андрей Федорович стал посылать письма жене, где на отдельных листках писал для детей маленькие рассказы о войне. В одном из писем он рассказывает, что вражеская пуля, предназначавшаяся для него, попала в маленький бюст Достоевского, который он всегда носил в вещмешке. Разбив бюст, пуля потеряла силу, и у Андрея Федоровича остался только большой синяк на спине.
Сражаясь на Ленинградском фронте, он дошел в 1944 году до Кенигсберга, где его часть получила приказ передислоцироваться на Дальний Восток. Андрей Федорович получил отпуск и вернулся в Ленинград, куда вызвал из эвакуации жену с дочерью. Жить в прежнем доме оказалось невозможно, так как в блокаду в дом попала бомба, но не взорвалась, а пробила два этажа и оказалась в их комнате. Устроились временно на Васильевском острове у Лениных. После ремонта дома Достоевские снова вернулись в свою комнату.
Андрей Федорович закончил воевать в Маньчжурии. Вернулся он в 1946 году, привезя много японских трофеев, в том числе и игрушек для своего сына Димы (автора этих строк), родившегося в апреле 1945 года.
Екатерина Петровна, оказавшаяся вместе с сестрой Анной на оккупированной территории в Симферополе, не получала никаких известий от сына, к тому же до неё дошел слух, что он погиб. В доме, где они жили, разместился штаб немецкой части. Немцы неожиданно достойно отнеслись к ней. На двери их квартиры появилась табличка на немецком языке: «Здесь живет невестка Достоевского. Квартиру не занимать». Екатерине Петровне предложили работать переводчиком. Анна Петровна, до войны работавшая библиотекарем в Институте защиты растений, продолжала работать там же, но уже под немецким начальством. К тому же она как вдова ФальцФейна, немца по происхождению, получала дополнительный продуктовый паек.
Существование Екатерины Петровны в городе было осложнено следующим обстоятельством. По свидетельству Андрея Федоровича, в Крыму появилась гражданская жена Милия Федоровича Достоевского — внука старшего брата писателя, Михаила Михайловича. Она сумела получить оккупационный вид на жительство под фамилией Достоевская, хотя была женой Милия Федоровича всего лишь три месяца, и носила фамилию Щукина. Фамилию Достоевская она использовала для прогерманских выступлений по радио и в печати. Поскольку её имя было Евгения, то и подписывалась она под своими статьями в немецких газетах— «Е.Достоевская». Население, по ошибке, стало приписывать эти выступления Екатерине Петровне. Она стала получать угрожающие письма (даже в 1970-х годах я получил письмо из Симферополя с описанием «предательства» своей бабушки). Екатерина Петровна попыталась заявить протест, объявив Щукину самозванкой, но немцы не отреагировали. В 1943 году, из-за враждебного отношения населения к ним, сестры вынуждены были бежать в Одессу, в румынскую зону.
Наступающие советские войска регулярно бомбят город. Одна из бомб попадает в дом, в котором они остановились. Екатерина Петровна получает сложный перелом ноги, а Анна — тяжелую контузию. Сестры попадают в румынский военный госпиталь. Выздоровление Екатерины Петровны затянулось на десять месяцев, и вместе с госпиталем они вынуждены бежать от наступающих советских войск.
Фактически уже ничто их не связывает с советской родиной. Работа на немцев,