dostoevskiy_i_xx_vek_sbornik_rabot_v_2_tomah / Коллектив авторов - Достоевский и XX век - Том 1 - 2007

570 Дмитрий Достоевский

pa, ему же завещаются авторские права до 1934 года. Очень печальное её письмо в год окончательного разрыва с дочерью и резкого ухудшения здоровья было адресовано именно Андрею Андреевичу. Он старается поддержать её: «Не порадовали меня Ваши грустные строчки о Ваших годах. Дорогая Анна Григорьевна, Вы просто устали, переутомились, и, я уверен, что спокойное пребывание в Сестрорецке, с поездками изредка к внукам, скоро восстановит Ваш бодрый дух, который так полезно и заразительно действует на всех Вас окружающих и на меня в том числе».

Всю свою нерастраченную материнскую любовь Анна Григорьевна переносит на внуков, которых она, отложив свои «Воспоминания», посещала в Петрограде каждую субботу и воскресение. По приезде из Сестрорецка она один из вечеров посвящала сказкам и разным историям. «Рассказчицей она была великолепной, — вспоминает Андрей Федорович, — рассказывала массу интересных историй, и всё в лицах и на разные голоса». Старшему внуку Федику, бабушка дарит в своем завещании беловой вариант рукописи «Братьев Карамазовых», а черновую рукопись — обоим внукам. Однако этим вызвала недовольство сына, считавшего, что дарение произошло «через его голову» как главного наследника.

Судьба рукописей после 1917 года до сих пор неизвестна. Известно только то, что до этого года беловая рукопись сохранялась в сейфе Государственного банка в Петрограде, а черновая, по-видимому, была взята матерью обоих внуков Екатериной Петровной при её отъезде с ними на юг, где и исчезла. Федор Федорович, похоронив мать, должным образом оформляет наследство, но среди материалов, перешедших к нему, рукописей уже не было. По завещанию Любови Федоровне не доставалось ничего, так как мать не могла простить ей отъезд за границу.

Переписка с дочерью, однако, не прерывается, только теперь из-за начавшейся войны письма идут по месяцу в одну сторону. Для быстрого прохождения военной цензуры обе корреспондентки перешли на французский язык. Всё так же письма дочери заполнены жалобами на болезни и описанием переездов в Италии из санатория в санаторий. «Дорогая мама!— пишет дочь в письме от 1915 года.— Яне смогла окончить здесь свое лечение. Острые боли в спине и голове испугали меня, и я покинула Пеллегрино. Мое намерение было немедленно вернуться в Зальцо, чтобы принимать ванны там, но я подумала и решила дать себе отдых. Все говорят, что воды Зальцо слишком сильны и требуют много сил. Если возвращусь к ним в настоящее время, это, быть может, подвергнет меня опасности нервного паралича. У меня на прошлой неделе уже был один из моих припадков (врачи называют это "отдаленным эхом эпилепсии"). В Италии плата за лечение и докторов просто сумасшедшая».

По поводу лечения Любы Андрей Андреевич как-то пошутил: «Это сумасшествие, принимать ванны по всей Европе, лучше приняла бы 27 ванн в своей квартире, а двадцать восьмую бы поехала принимать в Европе». В своих письмах Любовь Федоровна совершенно не интересуется здоровьем матери и обстановкой в России. Теперь это диалог чужих людей.

Трудности военного времени сказались и на денежном содержании Любови Федоровны. После революции и смерти матери она вовсе лишается поддержки из России и решает писать свои воспоминания об отце, чтобы к столетию со дня рождения Ф.М.Достоевского в 1921 году, издать их, и тем облегчить свое существование. В предисловии к рукописи она (на французском языке) пишет: «Достоевский стал

универсальным писателем, одним из тех светочей, которые освещают путь человечеству. Я решилась опубликовать в Европе биографию моего отца, которую я собиралась прежде издать в России. Тем более, что все мое состояние осталось у большевиков, и я вынуждена сама содержать себя». Воспоминания, названные автором «Достоевский в изображении его дочери», содержат в себе, по словам ее дяди А.А. Достоевского, «странности и неправды», вызванные «без всякого преувеличения националистическим бредом маниакальных мыслей автора». В письме к Волоцкому от 1924 года, Андрей Андреевич пишет: «...Как родная дочь писателя, Любовь Федоровна своими показаниями невольно внушает к себе какое-то особое доверие и уважение, а на самом деле, ея книга является фактом зловредным, и все зло его заключается в том, что сведения Любови Федоровны не первоисточник, а лишь устный материал, полученный из вторых рук, то есть от Анны Григорьевны, и затем по-своему тенденциозно переработанный. В результате, совершенно искаженные характеристики лиц, окружавших Федора Михайловича, а подчас и просто неверные факты».

Анна Григорьевна с невесткой Екатериной Петровной и внуками весной 1917 года решает уехать из голодного Петрограда на юг. К этому времени она купила в Ялте два небольших дома, один из которых стоит на улице Достоевского. Кроме того, в Адлере она покупает землю и строит дачу специально для внуков. Анна Григорьевна рассчитывала продолжить работу по систематизации материалов и подготовить к печати свои «Воспоминания», которые практически готовы, оставалось только написать предисловие. В нем она напишет: «Я живу не в двадцатом веке, я осталась в 70-х годах девятнадцатого...»

Из-за болезни детей Екатерина Петровна задерживается в Петрограде, но возникает опасность захвата столицы немцами. Она решает передать доступные ей «достоевские» материалы на хранение в Исторический музей в Москву (в том числе и рукопись «Братьев Карамазовых») и уезжает с детьми в Адлер к свекрови. Но не долго они смогли пожить в спокойствии не тронутого нараставшими событиями края. Страшная реальность 1917 года врывается и в их жизнь. Распропагандированный сторож дачи серьезно собрался «пустить в расход буржуев», и они, поспешно, оставляя многое, что дорого, но не может быть взято с собой, покидают Адлер.

Екатерина Петровна с детьми направляется в Скадовск к сестре Анне ФальцФейн, а Анна Григорьевна перебирается в Ялту. По дороге Анна Григорьевна заболевает жестокой малярией и прибывает в Ялту совершенно больной. Из-за необходимости ухода она не стала жить у себя, а поселилась в гостинице «Парк», а затем переехала в гостиницу «Франция». Обстановка в курортном городе резко меняется, на поверхность всплывают всякие уголовные элементы. В одном из её домов происходит убийство двух женщин, присматривавших за домом, и «кровь несчастных жертв попадает на бюст Достоевского». Больная, с постоянными приступами лихорадки, она год живет в гостинице, пытаясь работать, но в декабре 1917 года в городе происходит восстание крымских татар, которое жестоко подавляется прибывшими на миноносцах севастопольскими красными матросами. Снаряды с кораблей с воем летят над гостиницей, расположенной на набережной, разрываясь в городе. Каждое утро Анна Григорьевна надеется, что сегодня она сможет продолжить работу, и в бессилии откладывает на завтра. Она пишет сыну в Москву: «...Здоровье мое всё еще слабо, докторша определяет мозговое малокровие <...>, но теперь я хожу по коридору, не рискуя упасть, тогда как раньше меня бросало в сторону или навзничь.

572 Дмитрий Достоевский

Сама чувствую, что силы прибывают, но не прибывает энергии, так как ничего не хочется ни делать, ни писать».

Анна Григорьевна, беспокоясь о детях, которые до сих пор жили в основном на гонорары от постановок и изданий Достоевского, получаемые по авторскому праву, шлет письма в Москву в Художественный театр, где идет «Село Степанчиково», как она шутит, «единственное имение, дающее доход». Но деньги не приходят. Театры полупусты, их нечем отапливать, да и авторское право, по предложению Луначарского, отменяется. Лиля из-за границы шлет письма с требованием денег, не понимая, впрочем, как и мать, что все рушится. Анна Григорьевна пишет Федору: «Положение Лили меня тревожит до невозможности: я по ночам не сплю и плачу о том, что с нею делается. Мне представляется, что она обвиняет меня в черствости и нелюбви, а это просто невозможность. Если я не доживу до свидания с нею, то пошли ей это письмо и скажи, до чего я по ней мучилась и страдала, и до чего я хотела ей помочь. Я все продолжаю думать, что мне не долго осталось жить».

Стремительно обесцениваются деньги. В Ялте, как и в Петрограде, наступает голод. Ещё год назад Анна Григорьевна говорила Леониду Гроссману: «Мне семьдесят два года, но я ещё не хочу умирать. И иногда надеюсь, что проживу, как покойница мать — до конца девятого десятка. Много ещё работы впереди...». Обстоятельства смерти Анны Григорьевны до сих пор не прояснены, но одну из версий описывает Екатерина Петровна в письме к Волоцкому: «...даже то малое, что нужно ей для поддержания жизни, заканчивается, и она просит женщину, ухаживающую за ней, обменять на хлеб брошь, которую когда-то подарил ей Достоевский. Довольно большой кусок она съедает сразу. Происходит, как в народе говорят, завороток кишок». По свидетельству о смерти: «Острый геморрагический колит». Анна Григорьевна теряет сознание, и в три дня её не стало.

Анна Григорьевна умерла 9/22 июня 1918 года. Знакомая, З.С. Ковригина, ухаживавшая в последние дни за покойной, писала: «В эти последние месяцы своей жизни, она поражала исключительностью духовных своих качеств, возбуждая удивление и глубокий интерес к себе не отраженно, как жена Достоевского, а сама по себе: своей неутомимой энергией, тонким и широким умом, и ещё больше— неустанным интересом ко всему окружающему. Порой просто нельзя было верить, что перед тобою старуха». Лев Толстой, при встрече с Анной Григорьевной в Москве, сказал: «Многие русские писатели чувствовали бы себя лучше, если бы у них были такие жены, как у Достоевского». В газете «Ялтинский голос» был напечатан некролог и сообщена дата отпевания и похорон, но на следующий день газета печатает: «Отпевание Анны Григорьевны Достоевской отменяется до приезда родных». Несколько месяцев гроб с её телом простоял в склепе под плитами Никольской церкви. Федор Федорович из Москвы не может попасть на юг через фронты начавшейся Гражданской войны. Невестке, находившейся рядом, на Черноморском побережье, получающей телеграммы о тяжелой болезни Анны Григорьевны, отказывают в выезде в Ялту немецкие оккупационные власти.

С большими трудностями пробившийся из Москвы Федор Федорович, захоранивает мать на Аутском кладбище Ялты. В «Завещательной тетради» Анна Григорьевна просила, чтобы её захоронили рядом с мужем в Александро-Невской Лавре. Попытки Екатерины Петровны в конце 1920-х годов исполнить завещание и перенести останки, кончились неудачей. Только в 1968 году, через пятьдесят лет, её внук

Андрей Федорович, благодаря своей энергии и настойчивости, смог исполнить последнюю волю Анны Григорьевны.

Федор Федорович, вступая в наследство, обнаруживает пропажу некоторых «Дос- тоевских» материалов, часть из которых через цепь детективных историй выплывает в Грузии и попадает в Центрархив в Москве. Незадолго до смерти рядом с Анной Григорьевной, на правах старого знакомого, появляется бывший старорусский чиновник по особым поручениям при губернаторе, некто Вронский. Эта фамилия называется и в истории, связанной с пропажей оставленных материалов на адлерской даче.

Не имея средств к существованию, Федор Федорович берется за снабжение зерном Белой армии, перевозя его на барже из порта Скадовска, где в это время находилась его семья, в Одессу. Это было рискованным занятием не только потому, что несколько раз во время шторма баржу уносило в море, но и потому, что власть менялась с калейдоскопической быстротой. Уезжая из Москвы на похороны матери, Федор Федорович вынужден был выписать себе международный паспорт, так как по маршруту он должен был пересечь границу уже самостийной Украины. Паспорт выглядел соответственно времени, то есть в корочках с двуглавым орлом стояла подпись и печать большевистского комиссара. Попадая в Одессу, где стояла Белая армия, он должен был прятать этот паспорт подальше, а, возвращаясь в Скадовск, где были красные, снова вынимать его.

Однажды это хождение по лезвию бритвы привело к тому, что его как спекулянта арестовывает Особый отдел 46 дивизии Красной армии и, без суда и следствия, ставят к стенке. По странному стечению обстоятельств, в 1918 году по списку Ульянова-Ленина в Москве открывается памятник Достоевскому как «первому узнику царских застенок». Крик Федора Федоровича: «Подлецы! Ваш Ленин поставил в Москве памятник моему отцу!»— приводит палачей в замешательство. Его, в конце концов, отпускают.

В смутные годы Гражданской войны Достоевский воспринимался некоторыми провинциальными большевиками как революционер-разночинец, пострадавший от царского режима. Так, например, председатель большевистского Совета в Скадовске выдает жене Федора Федоровича, Екатерине Петровне, охранную грамоту или, как тогда называлось, «мандат». Текст стоит того, чтобы его привести полностью: «Предъявитель сего, Екатерина Петровна Достоевская, согласно предъявленных ею документов [далее следует перечень документов, среди которых не последнее место занимает удостоверение Московского Дворянского Депутатского Собрания], является женой Федора Федоровича Достоевского— сына знаменитого русского писателя Федора Михайловича, старого Революционера, арестованного в 1849 г. при царе Николае Павловиче за "злоумышленное" выступление против государственно-исторического строя вместе с другими революционерами, и был приговорен к смертной казни через расстреляние. Уже на эшафоте, когда подали команду стрелять — приговор был смягчен. Федор Михайлович Достоевский получил 4 года каторги. А в 1881 году 28 января он умер и унес с собою живого защитника обездоленных, но оставил нам свои неоцененные труды для дальнейшего перевоспитания человечества. Глубоко уважая память товарища Ф.М. Достоевского, просим не стеснять его прямых родственников, внуков, отпрысков борца за свободу человечества».

Только через три года после похорон матери, Федор Федорович возвращается в Москву. По дороге его снимает с поезда севастопольский железнодорожный пат-

574 Дмитрий Достоевский

руль по подозрению в контрабанде, и после долгих разбирательств, при которых конфисковывается чемодан с бумагами, его отпускают. По запросу из Москвы, этот чемодан передаётся в архив Исторического музея. Федор Федорович рассчитывал, что будет жить на деньги от изданий произведений отца, но в Москве выясняется, что его права ликвидированы и он остаётся нищим. Его гражданская жена Михаэлис вспоминает: «Достоевский вернулся в Москву совершенно больной, нуждался отчаянно, и, когда об этом узнали его знакомые и бросились к нему, то застали удручающую картину— Федор Федорович умирал с голоду!» Он умер 4 января 1922 года от миокардита и был похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве на средства Исторического музея.

Любовь Федоровна узнает из газет о смерти матери только через четыре года. Разъяснилось тревожившее её отсутствие ответных писем. Последнее письмо от матери она получила ещё из Адлера, ничто в нем не предвещало трагических событий. Одним письмом от Екатерины Петровны 1924 года она узнала о смерти ещё двух близких родственников — брата и своего племянника Феди.

Старший сын Екатерины Петровны Федор, по словам матери в письме к М.В. Волоцкому, автору книги «Хроника рода Достоевского», «к 12-13 годам имел уже совершенно сложившийся характер, основной чертой которого была настойчивость, соединявшаяся, впрочем, с удивительной мягкостью и деликатностью. Был мечтательным, любил природу. Проявлял несомненные способности к рисованию, писал стихи, которые ему давались очень легко». О внуках писателя вспоминает их домашняя учительница В.Г. Любимова: «Федя проявлял удивительные способности к учению, всем интересовался, во всё вникал. Больше всего Федя любил литературу, в особенности лирические стихотворения. Позже, когда он стал писать стихи, грусть отражалась в его не по годам зрелых произведениях. Андрюша, брат его, был в детстве живой интересный мальчик, но больше интересовался техникой. Оба они рано начали хорошо рисовать. Их мать много способствовала развитию их талантов. Всегда подвижная, энергичная, работящая, она никогда не сидела без дела: то она вязала, то шила или вышивала, то с мальчиками выжигала по дереву или рисовала с ними красками или тушью». В ее письме к Волоцкому звучат слова скорби: «Больно, что так безвременно погибла молодая талантливая жизнь». И в другом письме: «Жаль, что погиб, безусловно, талантливый юноша, который так много наследовал от своего знаменитого деда». Федя умер в 16 лет, 14/27 октября 1921 года, заразившись брюшным тифом, осложненным менингитом, за два месяца до смерти в Москве отца.

Эта внезапная потеря очень сильно подействовала на Екатерину Петровну, долгое время она ежедневно ходила за город к могиле Феди. Младший сын Андрей, уже взрослым, признался, что он не может простить матери, крикнувшей в истерике: «Лучше бы умер ты!» Екатерина Петровна с сыном Андреем имела возможность выехать за границу через племянницу Ольгу Александровну Фальц-Фейн, давно живущую во Франции, но предпочла остаться в «Совдепии» рядом с могилой любимого старшего сына. Анна Петровна Фальц-Фейн, к тому времени тоже вдова, решила также остаться с сестрой.

Оставшись с Андреем, Екатерина Петровна сделала все, чтобы облегчить ему жизнь и дать возможность получить образование. Обнаруженные М. Бубениковой и Н. Шварц в Пражских архивах письма Екатерины Петровны к литературоведу А.Л. Бему заключают просьбы о материальной помощи к благотворительным орга-

низациям Чехословакии с целью поддержать в трудных жизненных обстоятельствах единственного потомка Ф.М. Достоевского. Обратиться за границу Екатерину Петровну заставил отказ Луначарского, к которому она обратилась в юбилей писателя с просьбой о назначении им как потомкам великого русского писателя пенсии. Луначарский ответил уклончиво, что «сейчас не время». Вскоре он был сменен «фельдфебелем в Вольтерах» Бубновым. Первый съезд советских писателей под председательством A.M. Горького, на котором Достоевского решили «сбросить с корабля современности», окончательно похоронил её надежды.

На просьбу Екатерины Петровны из-за границы откликнулись несколько лиц и организаций. Обращение их в канцелярию президента Чехословацкой республики (ЧСР) Т.Г. Масарика дало возможность несколько лет получать значительную помощь семье Достоевских. В обращении писалось: «С целью не вызывать негативную реакцию со стороны советских органов в отношении Достоевских <...> необходимо избежать публичного обнаружения всего дела». Применялись скрытые формы передачи денег, так как имелись случаи репрессий. Например, после передачи небольшой суммы чешке, живущей в Советском Союзе, на лечение её мужа, вся семья была выслана в Сибирь.

Вблагодарном письме 1928 года Масарику Екатерина Петровна пишет: «Сегодня моим сыном было получено извещение о переводе. Трудно передать ту глубокую благодарность, которую сын мой и я испытываем... Помощь эта пришла в чрезвычайно трудный для меня момент, когда я была вызвана болезнью сына в Новочеркасск (Андрей был студентом Донского Политехнического института). Болезнь сына оказалась острым малокровием и переутомлением, которые потребуют немедленного отдыха и усиленного питания, что, благодаря Вашей широкой поддержке, я смогу ему дать...» К письму приложена официальная справка, которая гласила, что Андрей «находится на лечении по поводу функционального невроза с резко выраженной неврастенической реакцией при явлениях общего истощения. По роду болезни нуждается в полном покое и специальном лечении на срок не менее двух с половиной месяцев».

ВПраге, в архиве Канцелярии президента, было обнаружено помимо писем Екатерины Петровны с благодарностью за помощь и письмо Любови Федоровны. Президент ЧСР узнал о бедственном положении дочери Ф.М. Достоевского из газеты «Пражская пресса» в июле 1925 года и принял решение направить дочери писателя какое-нибудь пособие, но выяснилось, что МИД республики уже оказывает ей помощь в рамках «Русской акции». В своем письме Любовь Федоровна благодарит президента за помощь: «Ваши деньги пришлись очень кстати и решили мою судьбу». Эта помощь позволила ей покинуть средиземноморское побережье Франции и переселиться в северную Италию, что по климату, как говорили доктора, ей больше подходит. В этом же письме она просит и за Екатерину Петровну с Андреем: «В России умерли моя мать и брат, а также его старший сын Федор. Остался в живых второй сын Андрей, юноша семнадцати лет, единственный внук Достоевского. Он живет с матерью в Симферополе. Средств у них нет никаких и моя belle-soeur зарабатывает на хлеб, давая уроки английского языка».

Денег, которые Екатерина Петровна выручала за эти уроки, хватало только на скудную пищу двум взрослым людям. Сестры долгое время не могли устроиться на работу, мешало «чуждое происхождение». Андрей, после окончания школы, чтобы заработать денег на поездку в Новочеркасск для поступления в Донской институт,

все лето ездил на старом отцовском велосипеде охранять по ночам склад, проезжая по сорок километров туда и обратно.

Любовь Федоровна прилагала усилия к тому, чтобы Достоевские могли уехать за границу. Она пишет в том же письме Масарику: «Не могли бы Вы, господин президент, спасти больного юношу и его несчастную мать. Разумеется, мне было бы приятнее, чтобы они попали бы в дружественную страну, к братскому народу, в Чехословакию, где он нашел бы хороших докторов, русскую школу и русский университет». Любовь Федоровна в последние годы сильно изменилась, стала интересоваться судьбой семьи брата. Она признала авторские права Андрея после смерти его отца и стала посредницей при передаче денег Андрею за театральные постановки Достоевского во Франции. В P.S. к письму Екатерине Петровне Любовь Федоровна добавляет: «Большая моя просьба Андрею. Пусть он воспользуется присланными долларами, чтобы отслужить панихиду по бабушке и дедушке. Мне это редко удается, так как русские церкви существуют за границей только в больших городах, в которых с моими нищенскими средствами я жить не могу». Это письмо, как оказалось, стало её последним письмом к Достоевским. «Любовь Федоровна была похоронена по католическому обряду за отсутствием православного священника, — пишет Волоцкому Екатерина Петровна об обстоятельствах похорон золовки. — В августе она поехала в Милан к доктору, которому очень доверяла. Этот доктор выписал ей одну даму (полурусскую), которая ухаживала за ней. Он предупредил эту даму, что Любовь Федоровна опасно больна злокачественным малокровием, или белокровием, и что спасти её не удастся. Она была перевезена в Арко, а потом в Гриз, в санаторию Росслера, где 10 ноября 1926 года она и умерла».

За месяц до своей смерти Любовь Федоровна встретилась с чиновником представительства ЧСР в Милане для оформления завещания. В отчете об этом в МИД он сообщал: «Я нашел дочь писателя больную и слабую, лежащую в кровати, без прислуги и необходимой заботы, забытую и без средств, что, однако, с тревогой от меня скрывала, чтобы её приглашение не могло быть истолковано как прошение о помощи. Весной она хотела бы побывать в Чехии. Она вспоминает господина президента и чешскую помощь русским беженцам, которые, в будущем, на их восстановленной родине, должны отдавать себе отчет в том, что Чехословакия в самое критическое время отдала им "последнюю рубашку", как она буквально выразилась». В той же папке лежит и сообщение о смерти Любови Федоровны: «...госпожа Достоевская умерла, <...> не успев опубликовать значительные работы и письма своего великого отца, над которыми она трудилась даже будучи больной, <...> согласно сообщениям печати ей было 56 лет...»

Андрей получил после кончины тетки только небольшую часть её архива, в основном контракты на перевод и издание её книги «Достоевский в изображении его дочери». Книга эта имела на Западе большой успех и была издана во многих странах. «Если столетие со дня рождения Достоевского не может праздноваться в России, — писала Любовь Федоровна в предисловии к книге, — я хотела бы, чтобы это произошло в Европе; ведь уже давно Достоевский стал универсальным писателем, одним из тех светочей, которые освещают путь человечеству. Я решилась опубликовать в Европе биографию моего отца, которую я собиралась прежде издать в России; тем более что все мое состояние осталось у большевиков, и я вынуждена сама содержать себя...»