Художественное воплощение гностической картины мира в русской литературе XX-XXI веков. Монография

На протяжении истории человечество задавалось вопросами о бытии, о происхождении мироздания, законах его устройства и перспективах развития. Смена картин мира (от мифологической к научной), формирование революционных теорий и концепций, меняющих отношение человека к миру (классический, некласси­ческий, постнеклассический типы научной рациональности), хотя и расширяли представление о мироздании, но не могли полностью устранить гносеологических лакун.

Определяющую роль в создании новой философии сыграл гностицизм, зародившийся в начале нашей эры, в атмосфере борь­бы идей, столь характерной для Серебряного века. Наиболее ярко представленное в творчестве В. С. Соловьева, учение также нахо­дило свое отражение в произведениях таких писателей и поэтов, как А. А. Блок, А. Белый, К. Д. Бальмонт, З. Н. Гиппиус, Д. С. Ме­режковский, Вяч. Вс. Иванов, Г. В. Иванов, В. Я. Брюсов…

Анализируя гностические мотивы в их произведениях, мы не утверждаем, что сами авторы являются гностиками по мировоз­зрению – религиозно-философское учение служило средством осмысления и творческой обработки явлений описываемой дей­ствительности. В связи с этим уместно высказывание современной исследовательницы В. В. Кравченко, употребившей в отношении философа В. С. Соловьева вместо привычного термина «гностик» – «гностицист», то есть «свободный христианский мыслитель, тяго­теющий к гнозису», но не исповедующий гностицизм в прямом смысле [Кравченко, 2006: 149]. Понятие «гностицист» также при­менимо и к рассматриваемым в настоящей работе авторам, обра­тившимся к религиозно-философской традиции как одному из ва­риантов картины мира.

Избранный авторами методологический подход ближе всего к мифопоэтическому методу исследования, поскольку гностическая традиция в литературе ХХ века транслируется преимущественно на уровне мифологем. В литературоведении мифопоэтический подход сформировался еще в XIX в., когда эстетика романтизма требовала возвращения к фольклорным истокам и национальной истории. Ф. Шеллинг и Ф. Шлегель утверждали, что «возрождение национального искусства возможно лишь при условии обращения художников к мифологии» [URL: http://dic.academic.ru]. Подтвер­ждением служит издание «Немецкой мифологии» (1835) сказоч­никами В. и Я. Гримм. В XIX в. на основе мифологической школы формируются солярно-метеорологическая теория (А. Кун,

Взгляд на теорию мифов сложился и в русле структурализма. К. Леви-Стросс («Мифологичные») выделяет в мифологическом мышлении принцип бинарных оппозиций с включением элемента­медиатора (логика бриколажа).

Выдающийся ученый Р. Барт написал в 1950-х гг. работу «Мифологии», в которой утверждается идея современной мифоло­гизации и понимание массовой культуры как знаковой системы,

Современная научная тенденция изучения предмета на стыке различных дисциплин, очевидно, коснулась и теорий мифа. Д. П. Козолупенко предлагает рассматривать миф «на гранях куль­туры» (2005). Неомифологизм подробно рассмотрен в работах Я. В. Погребной, определяющей данное явление как набор стили­стических мифопорождающих приемов и вместе с тем как ин­струмент раскодирования неомифологического содержания (2012). Наука о мифе прошла огромный путь, вплоть до настоящего вре­мени: появляются новые аспекты изучения мифа, переосмысляют­ся старые концепции. Мифопоэтический метод обнаруживает глу­бинные связи между современными культурными явлениями и древнейшими верованиями.

Проблемы отражения мотивов гностицизма в художественной литературе XX–XXI вв. находятся в фокусе внимания ученых. Ис­следователей творчества В. С. Соловьева привлекает в первую очередь его философия, а не поэзия. Среди работ, посвященных проблемам отражения гностицизма в наследии В. С. Соловьева­мыслителя, можно выделить труды А. Ф. Лосева (2009), П. П. Гай­денко (2001), А. В. Дьякова (1999), И. И. Евлампиева (2000), В. В. Кравченко (2006), А. П. Козырева (2007), Я. Красицкого (2009), Т. А. Полетаевой (2011), И. С. Ивановой (2012), В. В. Па­сечника (2012), Н. А. Киселевой (2015).

Согласно утверждению З. Г. Минц, советское литературоведение долгое время рассматривало лирику В. С. Соловьева как иллюстра­цию к его философии, не ставя целью всесторонний анализ поэтиче­ских текстов как самостоятельных произведений. В современном ли­тературоведении также прослеживается тенденция изучения отдель­ных аспектов художественного творчества В. С. Соловьева. А. Р. За­болотская анализирует образ Софии в контексте эстетической кате­гории прекрасного (2007), Л. Л. Авдейчик раскрывает специфику мифопоэтического и философского понимания В. С. Соловьевым природы света (2007), Д. А. Шелудченко на примере творчества В. С. Соловьева показывает особенности мифотворчества эпохи Се­ребряного века как реакции на осознание мировоззренческого кризи­са (2012), Е. А. Черкасова рассмотрела текст В. С. Соловьева «Родина русской поэзии» как мистериальную элегию, связав трансформацию жанра с мистическими воззрениями философа (2012), В. В. Пасечник обнаружил гностические параллели в стихотворении В. С. Соловьева «Песнь офитов» и сочинении К. Г. Юнга «Семь наставлений мерт­вым» (2013). Литературоведческие работы, касающиеся рецепции философом гностицизма, посвящены отдельным гностическим моти­вам, тогда как целостный анализ поэзии В. С. Соловьева не предпри­нимался.

А. Г. Бойчук утверждает, что в «Кубке метелей» заложены реминисценции на творчество Д. С. Мережковского и З. Н. Гип­пиус, создающие символические коннотации. Полисемантичный образ «лучезарного» странника в произведении порождает ряд ас­социаций: «от гностической мифологемы „скитания души”… до странничества вагнеровского Вотана, ницшеанского варианта „вечного возвращения”…» [Бойчук 1, 1995: 19]. О. Тилкес находит

Активно исследуются гностические реминисценции и на ма­териале литературы советского периода. Непосредственно анализу гностических мотивов в «Мастере и Маргарите» М. А. Булгакова посвящен ряд статей ученых, как правило, устанавливающих пре­емственность творчества писателя с определенными гностически­ми учениями. И. Бэлза подчеркивал связь идейного мира «Мастера и Маргариты» с учением богомилов (1978), с чем полемизирует Н. П. Утехин (1979). Дж. Круговой прямо определяет произведе­ние как «гностический роман» (1979). Отсылки к альбигойским ересям, включенным в гностическую традицию, обнаруживает И. Галинская (1985), комплексный анализ мотивов гностицизма в произведении предпринимает Ж. Р. Колесникова (2001), о мани­хействе в романе «Мастер и Маргарита» пишет А. Панков (2005).