Художественное воплощение гностической картины мира в русской литературе XX-XXI веков. Монография

ру в телесной оболочке. Об этой специфике претворения «вер­бального в телесное» пишет М. Липовецкий в интересной статье «Сорокин-троп: карнализация». Карнализацией автор статьи назы­вает особый троп, способствующий этому «переносу дискурсивно­сти на уровень телесности», «материализации метафор» (от лат. carnalis – «плотский») [Липовецкий, 2013: 39].

Ялдабаофу? У гностиков ошибочность происхождения мирозда­ния не вменяется Отцу, пусть даже София является Его частью, а Демиург – частью Софии. Отец – абсолютная, не явленная миру, высшая Истина, забытая людьми, живущими в мире заблуждений. В связи с этим напрашивается вывод, что Круг Света – божество второго порядка, в своей гордыне принимающее себя за Идеал, в силу непостижимости еще более высшей духовной сущности, правдивого Бога. Но эта комическая оплошность скрыта за пыш­ными фразами о великом предназначении и представляет собой еще одну лжеистину, ставшую отправной точкой в сотворении Земли. В гностической системе мира Василида космократор Абра­ксас также мыслит себя «выше и изначальнее всех» [Дугин, 2013: 183]. Но творения Абраксаса ничтожны, поскольку все его порож­дения уже потенциально заложены в «гиперкосмической панспер­мии» [Дугин, 2013: 184]. Символ воды в таком случае функциони­рует не только как образ агнозиса, но и как явный знак слепой гор­дыни (намек на зеркало). Заблуждение вскоре сталкивается с ис­тиной – взгляд в зеркало разрушает иллюзию. Братья узнают, что они не проявление высшего Первоначала. «Как только мы отрази­лись в нем [зеркале], то перестали быть лучами Света и воплоти­лись в живые существа. Мы стали примитивными амебами, обита­телями бескрайнего океана» [Сорокин, 2006: 83].

определяет человека как «мясную машину», подчеркивая несо­вершенства телесного начала, живущего по заданному, но оши­бочному плану материального бытия. Подобные мысли о вторич­ных земных обитателях выражает Василид: «Человек – это только форма: она может содержать внутри себя в своей сердцевине точку духа, но чаще всего в тело и душу не завернуто ничего, а, следова­тельно, с гностической точки зрения, мы имеем дело с “прямохо­дящими свиньями”» [Дугин, 2013: 186–187].

важен в гностической картине мира, поскольку память о сакраль­ном прошлом дает шанс на спасение и освобождение духа. Перед Бро открывается подлинная история сотворения мира. Стилисти­чески этот пассаж выделяется из канвы повествования: во-первых, на это указывает полисиндетон: «И свет сиял… И в этой Вечной Пустоте сияли мы… И мы порождали миры…» [Сорокин, 2006:

83]. Данный прием встречается в сакральных текстах, например, в Книге Бытия. Во-вторых, привлекает внимание выделение фраг­мента текста курсивом как формальный намек на особое значение отрывка, в котором раскрывается истина о надмирных сферах. Контакт реального с трансцендентным, агностического и гности­ческого требует сделать акцент на идее двоемирия, что и достига­ется благодаря формальным эффектам.

Света Изначального по аналогии с гностическим Истинным Отцом;

миром;

В трилогии пневматиками являются, безусловно, Братья Све­та, живущие идеей воссоединения 23 000 избранных. Узнавание «своих» в мире «мясных машин» происходит при помощи обрядов с использованием Космического Льда. Идея использования частей небесного тела в изготовлении ледяных молотов приходит к глав­ному герою в момент обнаружения космического послания. «Под­бежав, я поскользнулся.

орудием. Дробление льда на части воспроизводит судьбу Плеро­мы, одновременно возвращая ее утерянную частицу – брата Света.

Примечательно, что многие древние племена практикуют тех­нику «возвращения к истокам», способствующую обновлению су­ществования человека либо его полному возрождению. «Начиная с древнейших стадий культуры, инициация подростков включает ряд ритуалов, символика которых очевидна: речь идет о перево­площении неофита в эмбрион с его последующим рождением за­ново» [Элиаде, 2010: 85]. В сущности, обряд направлен на симво­лическое вспоминание перводействий, знание которых возводит исполнителя ритуала на новый социальный уровень и позволяет перейти в старшую возрастную группу. Обряд выполняется у раз­ных народов по-разному: через «затворничество… в шалаше… символическое пожирание… чудовищем… проникновение на священную территорию, идентифицированную с чревом матери­Земли» [Элиаде, 2010: 85].

званные болевым шоком. Постмодернистский принцип декон­структивизма действует и в обращенности на образ тела (удар мо­лотом и раскол льда, вмятина в груди). Коллективные медитации братьев создают образ родового тела, однако для пневматиков это не конечная цель, ведь важно единство душ, физическая же обо­лочка, по В. Сорокину, препятствует выходу на космический уро­вень. В трилогии В. Сорокина тело намеренно уродуется в доказа­тельство его преходящего свойства. Преодолению физического помогает аскетизм (вегетарианство, жизнь на природе, скромная одежда из натуральных материалов). Телесность, таким образом, преподносится В. Сорокиным с обратным знаком, реализуется «обратная карнализация» – развоплощение телесного в духовное (М. Липовецкий).

Весь путь героев трилогии – борьба за самоутверждение. В образе Братьев света словно уживаются два архетипа – Демиур­га и Софии. Первый проявляет себя в гордыне и подмене истины ложью; второй – в надежде на спасение, выраженной в образе Космического Льда: «Миры сдвинулись, лишились Симметрии. И Вселенная, созданная нами, стала постепенно рассеиваться в Пустоте. Но на Землю упал кусок мира Гармонии, созданного нами прежде» [Сорокин, 2006: 85].