Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хорошо или дурно жить на свете
.pdf
ХОРОШО ИЛИ ДУРНО ЖИТЬ НА СВЕТЕ
ный, подвижной. Ни усталого взгляда, ни вялого движения я
ни разу не видал у него. Это и боевой отважный борец, полный внутреннего огня и кипучести в речи, в движениях.
Его угадал император Николай Павлович и из гражданского губернатора Тулы призвал на пост генерал-губернатора Восточной Сибири. Ни тот, ни другой не были чиновниками и поняли друг друга.
И вдруг такому деятелю, в своем роде титану, как Муравьев, дали в помощники чиновника, дельца, редактора докладов, донесений и отношений! «Да ведь вы не на своем месте!» – хотелось мне сказать после первых свиданий и разговоров с губернатором. У меня еще так свеж был в памяти
образ настоящего пионера-бойца с природой, с людьми на
месте – с инородцами, разными тунгусами, орочами, соседними с Сибирью китайцами, чтоб отвоевать от них Амур, –
и в то же время бороться за хребтом с графом Нессельроде,
о котором он не мог говорить хладнокровно и обо всех, кто
кидал ему с «batons dans les roues» – в Петербурге, с одной стороны, с другой – там на месте, он одолевал природу,
оживлял, обрабатывал и населял бесконечные пустыни.
Но его в свою очередь одолевали чиновники, между прочим, и якутский губернатор, на которого он постоянно косился, а также на других, приезжих из-за хребта петербургских чиновников.
Чиновники не разделяли его пыла, упирались, смотрели
на все его затеи, задумчиво ковыряя в носу, и писали доклады,
донесения, тоже подкидывали исподтишка, где могли, своему шефу с «batons dans les roues». Пылкий, предприимчивый
дух этого энергического борца возмущался: человек не выдерживал, скрежетал зубами, и из обыкновенно ласкового,
обходительного, приличного и любезного он превращался на
мгновение в рыкающего льва. И тогда плохо было нарушите-
161
Иван ГОНЧАРОВ
лю закона. Я видел его ласковым, любезным, и тоже рыкающим. Он со мной на Амуре был откровенен, не стеснялся в
беседах, как с лицом посторонним тамошним делам.
Впрочем, это я видел после в Иркутске... А теперь я увлекся воспоминанием о Муравьеве и отвлекся от якутского губернатора. Но кто не увлекался этою яркою личностью, кто
сколько-нибудь знал ее: только враги ее!
Когда я, разобравшись на своей квартире, пришел к губернатору Игореву и отдал человеку карточку, Игорев почти
выбежал ко мне в залу, протянул ласково руку и провел прямо в кабинет, к письменному столу, заваленному бумагами,
пакетами, газетами и частью книгами.
– Милости просим, мы давно ждали вас, – сказал он,
оглядывая меня зорко из-за очков.
– Каким образом? Разве вы знали обо мне что-нибудь? –
спросил я не без удивления.
Я ожидал, что он отпустит мне комплимент насчет литературы. «Вон у него книги, – думал я, – газеты, может быть,
есть „Современник”, где я печатал свои труды». Я уж поднял
голову, стал играть брелоками: «Вот, мол, каково: от моря и
до моря, от чухон до чукчей и якутов...» Но он быстро разочаровал меня.
– Как же, – сказал он, – ведь вы с Николаем Николаевичем ехали по Охотскому морю. Он недавно проехал и сказывал... рекомендовал...
Я упал с облаков. Он наслаждался моим смущением и лукаво смотрел на меня сквозь очки.
– Откушать, откушать милости прошу ко мне, – наконец
заговорил он. – Вы наш гость... на нас лежит обязанность...
Вам где отвели квартиру? Хорошо ли, удобно ли?
– У мещанина Соловьева, очень удобно, – сказал я. – Две
большие комнаты, просто, но прилично меблированные. Я и
насчет стола уговорился с хозяевами...
162
ХОРОШО ИЛИ ДУРНО ЖИТЬ НА СВЕТЕ
– Ну, какой у них стол! Языки оленьи да пельмени, пельмени, пельмени да языки... Сегодня откушаете у меня и завтра у меня. Я попрошу и его преосвященство. Вы были у него?
– Вот сейчас еду...
–Так поедемте вместе, вот и кстати. У меня повар, я вам
скажу, порядочный, конечно, из Петербурга. Пробовал я
приучать из здешних... да куда!..
Тут он вдался в кулинарные подробности, напоминал отчасти гоголевского Петуха, потом превратился опять в лощеного, чистенького, светского петербургского чиновника-маркиза и представил меня архиепископу Иннокентию, которому суждено было впоследствии занять кафедру московского
митрополита.
Я уже писал в своем путешествии об этой почтенной своеобразной личности, о которой теперь есть полная, прекрасная книга (Барсукова), и не стану ни повторять своего, ни
заимствовать из чужой книги.
Он тоже крупная историческая личность. О нем писали и
пишут много и много будут писать, и чем дальше населяется,
оживляется и гуманизируется Сибирь, тем выше и яснее станет эта апостольская фигура.
Личное мое впечатление было самое счастливое. Вот природный сибиряк, самим господом богом для Сибири ниспосланный апостол-миссионер!
– А что за душа! Что за характер! – хвалил его губернатор, когда мы ехали к нему. – Вы только представьте себе,
что он сотворил в наших американских колониях… именно
«сотворил», – повторил он с ударением. – А нашу Якутскую
область он, представьте, искрестил вдоль и поперек. Где только он не был!.. На Алеутских островах жил с алеутами, учил
их и молиться и жить по-человечески, есть не одну рыбу да
белок, а с хлебом. Теперь, как его сделали архиереем, он еще
163
Иван ГОНЧАРОВ
учительствует между двухсот тысяч якутов... Он верхом первый открыл вместо Охотска Аян, более удобный пункт для
переезда через прежнее Семигорье...
Мы в это время подъехали к архиерейскому дому.
Я слышал и читал много и сам о преосвященном: как он
претворял диких инородцев в людей, как разделял их жизнь
и прочее. Я все-таки представлял себе владыку сибирской
паствы подобным зауральским иерархам – важным, серьезным, смиренного вида.
Доложили архиерею о нас. Он вышел нам навстречу. Да,
действительно, это апостол, миссионер!.. Каким маленьким,
дрябленьким старичком показался мне любезный, приятный, вежливый маркиз-губернатор пред этою мощною фигурой, в синевато-серебристых сединах, с нависшими бровями и светящимися из-под них умными, ласковыми глазами
и доброю улыбкой.
Он осенил меня широким крестом и обнял:
– Добро пожаловать, мы вас давно ждали...
Я испугался: «И он! Да что это такое...»
– Николай Николаевич так много сказал нам доброго и
хорошего о вас, что мы с нетерпением ждали, хотели познакомиться. Мы рады такому гостю.
– Ах, этот Николай Николаевич! – сорвалось у меня. –
Оценил меня в рубль и не дал заслужить пред вами самому
хоть на гривенник.
Владыка закатился таким добрым и сердечным хохотом,
что заразил и губернатора и меня.
– Прошу садиться. Пожалуйте, пожалуйте в мою келью! – усаживал он нас на диван и присел сам, продолжая
ласково смотреть на меня.
Мы стали беседовать. Преосвященный расспрашивал
меня подробно о моем путешествии и всей эскадры тоже.
164
ХОРОШО ИЛИ ДУРНО ЖИТЬ НА СВЕТЕ
Оказалось, однако, что и суша и море были одинаково знакомы владыке с того времени, когда он еще в сане протоиерея
Вениаминова жил с дикарями, учил их веровать в бога, жить
по-человечески и написал об этом известные всему ученому
свету книги. Архиерей питал глубокое уважение и к московскому митрополиту Филарету, о жизни и познаниях которого говорил с большим увлечением. Долго мы беседовали, но
пора было уходить, и тогда только Игорев приступил со своею просьбой к преосвященному.
– Я к вашему преосвященству с покорнейшею прось-
бой, – сказал губернатор.
– Слушаю, ваше превосходительство, и исполню прика-
зание! – шутил архиерей.
– Вот наш приезжий гость обещал сегодня у меня обедать... так не удостоите ли, ваше преосвященство, разделить
мою убогую трапезу.
Они не переставали титуловать друг друга преосвященством и превосходительством.
– Его превосходительство «без просьбы» к убогой трапезе не пригласит! – не без иронии заметил архиерей. – Я,
ваше превосходительство, со своей стороны, готов исполнить
приказание, но надо доложить архиерею: не знаю, какую резолюцию он положит, позволит ли монаху Иннокентию отлучиться из кельи, хоть бы и «на убогую трапезу» к игемону
Петру...
Он опять закатился смехом, мы тоже. Поговорив еще кое
о чем, мы, приняв его благословение и обещание «разделить
убогую трапезу», которая была назначена в четыре часа, уехали.
Я отправился к себе все еще устраиваться, а губернатор
сказал, что ему надо написать несколько бумаг в Иркутск генерал-губернатору и, между прочим, уведомить его также о
моем прибытии.
165
Иван ГОНЧАРОВ
– Зачем? – с удивлением спросил я.
–Да он так рекомендовал вас его преосвященству и мне –
видно, что он очень благоволит вам: ему будет небезынтересно узнать, что вы благополучно доехали.
Обед, или «убогая трапеза», у губернатора совершилась
очень прилично. Кроме архиерея обедал еще один чиновник,
служащий у губернатора. Была уха, жаркое – рыба для архиерея и дичь для меня. Пирожное не помню какое.
Время между тем шло да шло. Советники областного
правления, другие чиновники и купцы перебывали у меня
все. Тут были и Акинф Иванович, и Павел Петрович, и разные другие. Все объявляли, что приходят ко мне как к заезжему гостю и как к человеку, которого очень хвалил, слышь,
Николай Николаевич преосвященному и губернатору.
Так незаметно подкралась зима со своими 20, 25° мороза.
Все облеклись в медвежьи шубы и подпоясались кушаками.
В один хороший зимний день, то есть когда морозу было
всего градусов двадцать, к крыльцу моему подъехал на своей
лошади и вошел ко мне Иван Иванович Андреев.
– Осторожней, осторожней! – услышал я его голос еще
из передней.
Он принял от кучера две бутыли, поставил их на стулья и
вошел в комнату своеобразно, свободно, с шиком, свойственным сибирякам.
Это был плотный человек высокого роста, коренастый, с
красноватым здоровым лицом, такими же руками и шеей.
Одним словом, он блистал здоровьем, как лучами. Я уже знал
его, потому что прежде виделся с ним у него, на его обедах,
и у других.
Бутыли обратили мое внимание.
– Что это такое? – спросил я.
– А водка-с!
166
ХОРОШО ИЛИ ДУРНО ЖИТЬ НА СВЕТЕ
– Я не пью водки, ведь вы знаете! – сказал я засмеявшись.
–Знаем, знаем – не в первый раз мы это видали... Но вы
никого не потчуете!.. Мы сами выпьем.
Он с любовью посмотрел на бутыли и все не мог успоко-
иться и приговаривал:
– Как же не пить водки!
– Я не пью не от добродетели, – заметил я, – а потому,
что нервы мои не позволяют.
Он задумался и налил себе рюмку.
– Нервы! – повторил он и от удивления захлопал глазами.
– Точно вы не слыхали никогда о нервах, ведь они и у вас
есть, – сказал я.
Он задумчиво смотрел на меня, точно я говорил ему о
предмете, ему вовсе неизвестном.
– Как не слышать, – сказал он и поставил рюмку на
стол. – Слыхать-то слыхал, – проговорил он наконец. – За
хребтом, говорят, много женщин есть, нервами страдают. И
здесь есть одна: все нервы да нервы!
– Поверьте, они и у вас есть... да только вы не нервный.
Мне вредно пить, оттого я и не пью, – прибавил я.
– И мне и всем, говорят, вредно, да вот мы пьем же.
И он задумался.
– А впрочем, кто их знает, они, пожалуй, и у меня есть, –
сказал он потом. – Вот, когда пожалуете откушать ко мне... Я
за тем и приехал, чтобы просить вас... Так если пожалуете за
полчаса до обеда, я расскажу вам о случае со мной и с архиереем. Покажу вам письмо его...
– Хорошо, я буду у вас за полчаса до обеда.
Он выпил рюмку своей же водки и уехал.
Дня через два я явился к Ивану Ивановичу за полчаса до
обеда.
Маленький слон уже ждал меня:
167
Иван ГОНЧАРОВ
– Милости просим, пожалуйте!
И он увлек меня к себе в кабинет. Домашние его были за-
няты хозяйством в ожидании приезда других гостей.
– Вот, изволите видеть, – начал Иван Иванович, садясь
сам и усаживая меня, – здесь письмо архиерея. А вот что
было со мной. Надо вам доложить, что ко мне приходят разные лица по винному управлению и с каждым я выпиваю
по стаканчику – это утром – водки. А потом уж пойдет чай
и все другое прочее. Водка стоит у меня на столе. Всякий войдет и прямо к столу...
– А вы, Иван Иванович?
– И я, без меня никто не пьет. Закусим чем бог послал:
икры, нельмовых пупков, селедки... У нас везде, знаете, закуска своя и чужая, из-за хребта... Ну-с, закусим и выпьем. А
там и за дело. Придет, бывало, еще и доктор Добротворский:
он тоже не глуп выпить водки, но где ему против меня! Он на
двенадцатой, много-много на пятнадцатой рюмке отстает, а
я продолжаю. Потом позовут на обед, то у того, то у другого:
опять водка...
– Сколько же рюмок в день на вашу долю придется, Иван
Иванович? – широко раскрывая глаза, спросил я.
– Да рюмок тридцать – сорок. Ведь после обеда ужин:
опять водка! Так в день-то и наберется...
Я смотрел на него если не с уважением, то с удивлением
и не знал, что сказать. А он весело смотрел на меня своими
ясными, светло-серыми глазами.
– Ну вот, точь-в-точь так и архиерей смотрел на меня,
как вы смотрите... Лекаря Добротворского куда-то услали на
следствие, – продолжал он, помолчав. – Я по обыкновению
выпивал свои тридцать – сорок рюмок в день, ничтоже сумняшеся, – и ничего. Как вдруг получаю от преосвященного
вот это самое письмо...
168
ХОРОШО ИЛИ ДУРНО ЖИТЬ НА СВЕТЕ
И он подал мне письмо. Я забыл теперь точную редакцию
его, но содержание было следующее: «До меня постоянно доходят слухи, да и сам я нередко бываю свидетелем, как вы,
почтеннейший Иван Иванович, злоупотребляете спиртными
напитками. Не в качестве какого-нибудь нравоучителя, а в качестве друга вашего и вашего семейства я предостерегаю вас,
что последнее может лишиться отца, если вы не сделаетесь
умереннее в употреблении горячих напитков. Поэтому прошу вас… я не говорю совсем прекратить, а только уменьшите
количество потребляемых вами спиртных напитков, и вы сохраните вашей семье отца...» – и так далее в том же тоне.
Я медленно свернул письмо и отдал ему.
– И что же, только? – спросил я.
– Нет-с, не только... Я прочел это самое письмо... и затосковал. Когда на другой, на третий день ко мне приехали
по винному откупу с отчетами, я выпил, это правда, только
меньше прежнего, на второй, на третий день еще меньше, а
на четвертый я ни с кем не выпил определенного стаканчика.
Напрасно ко мне приступают, чтоб я пил. Ни-ни! Я только
все больше да больше задумываюсь и повторяю: «Не могу!» –
«Да почему не можете?» – добиваются. «Нутро болит!» – отвечаю я. Дальше все то же, становлюсь задумчивее и к архиерею не еду: совестно владыки-то. День за днем я тоскую,
худею, никуда не показываюсь. Знакомые уговаривают пить,
а я все свое: «Нутро болит!» Владыко не раз обо мне спрашивает: «А что это не видать Ивана Ивановича? Что с ним?»
Говорят ему: «У него нутро болит. Он не пьет водки и от всех
прячется». А архиерей только смеется. Так прошло месяца
полтора. Я тоскую, худею, молчу, совсем зачах...
Тут великан вздохнул на всю комнату.
– На меня уж рукой махнули и пьют водку без меня. Я
вздыхаю да задумываюсь. У меня для всех и на все один от-
169
Иван ГОНЧАРОВ
вет: «Нутро болит!» Вот, вдруг говорят, приехал со следствия
лекарь Добротворский. Он, на радостях, чуть не прямо с дороги ко мне. Вбежал и остановился, так и шарахнулся даже
назад и все глядит на меня, словно никогда не видал. «Что с
тобой? – наконец закричал в изумлении. – Ты на себя не похож! Что у тебя болит? Говори!» Я только взглянул на него и
головой покачал. Велел подать закуски, водки, налил ему. «А
ты что ж?» – говорит. Я опять только смотрю на него да головой качаю. Так лекарь и уехал, ничего не добился. По всем
домам только и звону, что я водки не пью, стало быть, нездоров. Наконец он заставил-таки меня заговорить. Я рассказал
ему все, что и вам докладываю, и показал письмо архиерея.
Он слушал меня, слушал, а когда я кончил, руками всплеснул
и закричал: «Дурак ты, ах ты дурак!» Схватил рюмку, налил в
нее водки и, наступая на меня, приказывал: «Пей!» – «Нутро
болит», – говорю я. «Врешь, ничего у тебя не болит. Пей!»
Ну... мы вот и выпили. Я рюмки три, больше он не дал. «Довольно, говорит, будет с тебя сегодня». На другой день я выпил четыре, на третий, четвертый – тоже. И так... недели в
три... дошел до своего счета. И вот теперь, слава богу, пью попрежнему и здоров по-прежнему. Когда я владыке все это
рассказал, он засмеялся и только рукой махнул. «Делайте, говорит, как знаете!»
– Что ж это значит: к чему этот рассказ? – спросил я.
– Вот это и значит, что у меня нервы, должно быть, есть.
Они мне эту болезнь и дали, хворость-то!..
Он замолчал и задумался. Я засмеялся, как архиерей. Да
что и было другого делать?
– Ну, вот и гости пожаловали, – сказал Иван Иванович, –
милости просим откушать!
Тут гостеприимные хозяева и приехавшие гости сели за
стол: всех человек пятнадцать. Пошли кулебяки и разные раз-
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]