Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хорошо или дурно жить на свете
.pdf
ХОРОШО ИЛИ ДУРНО ЖИТЬ НА СВЕТЕ
еще, что осталось в его портфеле, потому что он почти никому
не говорил о своих трудах и едва ли имел в виду печатать эти
переводы. Он удовлетворял более всего собственную жажду
труда, и, вероятно, немногим близким ему людям стоило немало настойчивости, чтобы вызвать его на откровенность и
особенно, чтобы побудить его отдать что-нибудь в печать.
Так, сидя у себя совершенным затворником, он совершил, между прочим, огромный подвиг: перевел обе части
«Фауста» Гёте!!
Что сказать о его переводах?
В печати, при появлении «Каина», «Сида» и «Родогуны» в
свет, в журналах мимоходом, вскользь, сделано было несколько неодобрительных замечаний о них, и надо признаться не
совсем незаслуженных. Стих неровный, местами тяжелый,
несвободный: видно было, что главною задачею переводчика
было как можно ближе держаться подлинника.
При более внимательном прочтении критика могла бы,
конечно, усмотреть и поставить ему в некоторую заслугу самую верность перевода и – из уважения к труду – указать на
удачно переданные места. Но этого не сделано.
Большая часть первой части перевода «Фауста» и некоторые места второй были, года два тому назад, по настоянию,
конечно, близких к Барышову лиц, прочитаны в одном общества любителей и любительниц и знатоков литературы. Слушатели нашли, что некоторые, особенно патетические монологи и сцены переданы звучным, обработанным, свободно
льющимся стихом, с силою и выразительностью, местами не
недостойной подлинника. Переводчику аплодировали. Но
тут же рядом встречались и важные недостатки: в некоторых
местах, особенно в сценах между простыми лицами из народа, являлась та же необработанность, небрежность стиха, как
и в переводах Корнеля, и местами тривиальность.
151
Иван ГОНЧАРОВ
Неизвестно, появится ли этот перевод в печати; не прочитав его весь, нельзя решать, приобретет ли он успех в публике
и значение литературной заслуги перед судом критики, но
во всяком случае он представит собою образец громадного
терпения, трудолюбия и энергии, образец, достойный подражания для... более даровитых деятелей.
Вглядываясь в эту неугаданную, всю ушедшую на искание
своего настоящего призвания жизнь, нельзя не пожалеть
глубоко, что Барышов в молодости сразу не напал на свою
дорожку, на путь исследователя, составителя каких-нибудь
филологических, статистических, этнографических и т. п. научных трудов, где трудолюбие, терпение и энергия делают
чудеса. Нельзя исчислить, какую массу неблестящих, но реальных услуг наук могла бы совершить натура, одаренная его
железной волей, умом и познаниями.
Как человек, Барышов был сосредоточенного, необщительного характера. Он был одинок, общества не посещал
вовсе, изредка видясь с немногими из родственников и близких ему с молодости лиц.
Он был строгих правил честя, честности и редкой независимости характера, развившейся в нем до степени тонкой
щекотливости. Жить в своем маленьком внутреннем мире,
довольствоваться своими умеренными средствами, ни в ком
не нуждаясь, ни морально, ни материально, не требуя ни
чьей помощи, ни даже участия, было, вместе с силою воли
и трудолюбием, нравственною основою его натуры. Как он
жил, так и умер одиноко, в своем кабинете. Он не делился
ни с кем своими радостями, если могли быть радости в этой
бесплодно истраченной на одоление невозможного жизни, и
никому не навязывал своих страдами, которых не могло не
быть уже в одних постоянных разочарованиях, не говоря о
других житейских невзгодах.
ОТЗЫВ О ДРАМЕ «ГРОЗА»
г. ОСТРОВСКОГО
Вменив себе в особенную честь предложение императорской Академии наук, сообщенное Вашим превосходительством, в отношении от 2 минувшего февраля, рассмотреть
препровожденную ко мне драму г. Островского «Гроза» и
сказать о ней свое мнение, я располагал сделать полный, отчетливый, по крайнему моему разумению, разбор этого произведения и ждал только облегчения от болезни, которою
страдаю с осени
без пользы продлить время, спешу в нескольких словах изложить свое мнение о драме «Гроза».
Не опасаясь обвинения в преувеличении, могу сказать по
совести, что подобного произведения, как драмы, в нашей литературе не было. Она бесспорно занимает и, вероятно, долго
будет занимать первое место по высоким классическим красотам. С какой бы стороны она ни была взята, – со стороны
ли плана создания, или драматического движения, или, наконец, характеров, – всюду запечатлена она силою творчества,
тонкостью наблюдательности и изяществом отделки.
Прежде всего она поражает смелостью создания плана:
увлечение нервной, страстной женщины и борьба с долгом,
падение, раскаяние и тяжкое искупление вины, – все это
исполнено живейшего драматического интереса и ведено с
необычайным искусством и знанием сердца. Рядом с этим
автор создал другое типическое лицо – девушку, падающую
сознательно и без борьбы, на которую тупая строгость и абсолютный деспотизм того семейного и общественного быта,
2
. Но облегчения до сих пор нет, и я, опасаясь
153
Иван ГОНЧАРОВ
среди которого она родилась и выросла, подействовали, как и
ожидать следует, превратно, то есть повели ее веселым путем
порока, с единственным извлеченным из данного воспитания правилом: лишь бы все было шито да крыто. Мастерское сопоставление этих двух главных лиц в драме, развитие
их натур, законченность характеров одни давали бы произведению г. Островского первое место в драматической ли-
тературе.
Но сила таланта повела автора дальше. В той же драматической раме улеглась картина национального быта и нравов
с беспримерною художественною полнотою и верностью.
Всякое лицо в драме есть типический характер, выхваченный прямо из среды народной жизни, облитый ярким колоритом поэзии и художественной отделки, начиная с богатой
вдовы Кабановой, в которой воплощен слепой, завещанный
преданиями деспотизм, уродливое понимание долга и отсутствие всякой человечности, до ханжи Феклуши. Автор дал целый, разнообразный мир живых, существующих на каждом
шагу личностей.
Язык действующих лиц в этой драме, как и во всех произведениях г. Островского, давно всеми оценен по достоин-
ству, как язык художественно верный, взятый из действительности, как и самые лица, им говорящие.
Не распространяясь далее в справедливых похвалах этому
высокому, классическому произведению, в заключение долгом считаю присовокупить, что, по моему мнению, драма г.
Островского, на основании 9 пункта 4 Положения о наградах
графа Уварова, заслуживает премии, независимо от всех прочих достоинств, и потому, что в ней исчерпан и разработан богатый источник русского современного народного быта.
ПО ВОСТОЧНОЙ СИБИРИ.
В ЯКУТСКЕ И В ИРКУТСКЕ
Лет тридцать с лишком тому назад я провел два месяца, с
конца сентября до конца ноября, поблизости полюса – Северного, конечно. Это – в Якутске, откуда до полюса рукой
подать. Я писал об этом областном городе в очерках своего
кругосветного плавания и не угрожаю читателю возвращаться к новому описанию.
Правду сказать, и нечего описывать. Природа... можно
сказать, никакой природы там нет. Вся она обозначена в
семи следующих стихах, которыми начинается известная
поэма Рылеева «Войнаровский»:
На берегу широкой Лены
Чернеет длинный ряд домов
И юрт бревенчатые стены.
Кругом сосновый частокол
Поднялся из снегов глубоких,
И с гордостью на дикий дол
Глядят верхи церквей высоких.
И только.
Напрасно я в своих очерках путешествия силился описывать Якутск – я полагаю, что силился. А навести справку, заглянуть в книгу, да еще свою, меня на это не хватает. Стоило
бы привести эти семь стихов – и вот верный фотографический снимок и с Якутска и с якутской природы.
– Да это и в Петербурге все есть, – скажет читатель, –
и широкая река, снегу – вдоволь, сосен – сколько хочешь,
155
Иван ГОНЧАРОВ
церквей тоже у нас здесь немало. А если заглянуть на Петербургскую или Выборгскую стороны, то, пожалуй, найдешь
что-нибудь похожее и на юрты. О гордости и говорить уж
нечего!
Для полноты картины не хватает в Петербурге якутских
морозов, а в Якутске – петербургских оттепелей.
Петербург, пожалуй, может еще похвастаться, что иногда
отмораживает щеки извозчиков и убеляет снегом их бороды,
но куда до Якутска. Зато уже Якутск пас перед Петербургом
насчет оттепелей.
И то, и другое весьма естественно: Якутск лежит под 62º
северной широты, и Петербург ушел от него: он расположен
под 61º.
Но я изменяю обещанию не описывать якутской природы. Если я в путешествии моем вдался в какое-либо описание, а не привел, для краткости, вышеозначенных изобразительных стихов, то это вовсе не оттого, что я не знал или не
помнил этого начала поэмы. Напротив, я помню, что, подъезжая к городу, я декламировал эти стихи; а не привел их, как
принято выражаться в печати, «по не зависящим от автора
обстоятельствам». Приводить что-нибудь из Рылеева – даже
такое простое описание природы – тогда было неудобно.
Но бог с ней, с мертвою, ледяною природой! Обращусь к
живым людям, каких я там нашел.
Сколько холодна и сурова природа, столько же добры и
мягки там люди. Меня охватили ласка, радушие, желание
каждого жителя наперерыв быть чем-нибудь приятным, любезным.
Я не успел разобраться со своим спутником с корабля,
как со всех сторон от каждого жителя получил какой-нибудь
знак внимания, доброты. Я широко всем этим пользовался не
потому, чтобы нуждался в чем-нибудь. Собственно, для моих
156
ХОРОШО ИЛИ ДУРНО ЖИТЬ НА СВЕТЕ
нужд и даже прихотей совершенно достаточно было двух
моих чемоданов-сундуков и моего спутника: omnia mecum
1
portabam
. Но я так же тепло принимал все эти знаки радушия, как тепло они предлагались. Я видел, что им самим нужнее было одолжить меня, чем мне принимать одолжение, и
это меня радовало, как их радовало одолжать.
В самом деле, сибирские природные жители – добрые
люди. Сперанский будто бы говаривал, что там и медведи добрее зауральских, то есть европейских. Не знаю, как медведи, а люди в самом деле добрые.
Я в день, в два перезнакомился со всеми жителями, то
есть с обществом, и в первый раз увидел настоящих сибиряков в их собственном гнезде: в Сибири родившихся и никогда ни за Уральским хребтом с одной стороны, ни за морем
с другой не бывших. Петербург, Москва и Европа были им
известны по слухам от приезжих «сверху» чиновников, торговцев и другого люда, как Америка, Восточный и Южный
океаны с островами известны были им от наших моряков,
возвращавшихся Сибирью, или «берегом» (как говорят моряки), домой, «за хребет», то есть в Европу.
Итак, весь люд составляло общество, всего человек, сколько помнится, тридцать, начиная с архиерея и губернатора
и кончая чиновниками и купцами. Все это составляло компактный круг, в котором я, хотя и проезжий с моря – по застигшим меня морозам и частию по болезни ног, – занял на
два месяца прочное положение и не знал, когда выеду.
Поневоле пришлось вглядываться в эту кучку новых для
меня лиц и в каждое лицо отдельно.
Но не природных сибиряков было всего три-четыре человека, приехавших из Европы, то есть из Петербурга: это
1
Все своё носил с собою (лат.).
157
Иван ГОНЧАРОВ
губернатор да еще, может быть, несколько чиновников, и
только. Архиерей был урожденный сибиряк.
Остальные духовные лица, чиновники и купцы тоже все
сибиряки, частью местные, частью приезжие сверху, из Иркутска. Все это составляло сибирскую буржуазию, там на
месте урожденную, выросшую и созревшую или, скорее,
застывшую в своих природных формах и оттого имеющую
свой сибирский отпечаток: со своим оригинальным свободным взглядом на мир божий вообще и свой независимый характер, безо всякой печати крепостного права, хотя в то же
время к «предержащим властям» почтительную, скромную,
но носящую в себе свое достоинство.
Припоминаю, что в путевых своих очерках («Фрегат
«„Паллада“») я слегка говорил о якутском обществе огулом,
не сказав лично почти ни о ком. Протекло с тех пор тридцать
лет с лишком; я перезабыл имена, но не забыл добрые, ласковые лица, радушие и баловство, оказываемое ежедневно мне,
как и невольному путешественнику, нечаянно, по болезни и
по милости замерзавшей реки, двухмесячному гостю.
Значит, у меня «память сердца» сильнее «рассудка памяти печальной». Что ж, это, надеюсь, хорошо!
Зачем помнить имена, когда предо мной целая галерея
полных жизни лиц, как будто я гляжу на них и они все на
меня? Я забыл сказать, что я не застал тут своих спутников
с фрегата. Они торопились и уехали до того, как река стала.
То же радушие, то же гостеприимство было оказано и им, и,
кстати или некстати, мне.
Из не сибиряков упомяну о гражданском губернаторе,
управлявшем Якутскою областью с тех пор, как она, незадолго до нашего приезда туда, отделена была от иркутского
гражданского управления. Но главным шефом и военной и
гражданской части оставался все-таки генерал-губернатор
158
ХОРОШО ИЛИ ДУРНО ЖИТЬ НА СВЕТЕ
Восточной Сибири, известный впоследствии под именем
графа Амурского, Николай Николаевич Муравьев.
Губернатором же был – назову его Петром Петровичем
Игоревым (настоящих имен я принял за правило не приводить: не в именах дело) – бывший до Якутска губернатором
в одной из губерний Европейской России, где как-то неумело
поступил с какими-то посланными в ту губернию на житье
поляками и будто бы за это «на некое был послан послушанье» в отдаленный край. Стало быть, он в своем роде был почетный ссыльный.
Лично любезный, тонкий, пожалуй, образованный... чиновник. Чиновник – от головы до пят, как Лир был король
от головы до пят.
И все почти тогда такие были. «Grattez un Russe, – говорит старый Наполеон, – et vous trouverez un Tartare»
прибавил бы: «ou un tchinovnik»
2
, если бы знал нас покороче.
1
; он
Сибирь не видала крепостного права, но вкусила чиновничьего – чуть ли не горшего – ига. Сибирская летопись изобилует такими ужасами, начиная с знаменитого Гагарина и
кончая... не знаю кем. Чиновники не перевелись и теперь там.
Если медведи в Сибири, по словам Сперанского, добрее зауральских, зато чиновники сибирские исправляли их должность и отличались нередко свирепостью.
Вглядываясь поближе в губернатора, я не мог надивиться,
как могли назначить на такой пост петербургского, пожалуй,
умного, тонкого редактора докладов, отношений, донесений – словом, примерного правителя любой канцелярии – в
глухой край, требующий энергии, силы воли, железного характера, вечной бодрости, крепости, свежести лет и здоро-
1
Поскоблите русского, и вы найдете татарина (франц.).
2
Или чиновника (франц.).
159
Иван ГОНЧАРОВ
вья – словом, такой личности, как был генерал-губернатор
Н. Н. Муравьев. Он, кажется, нарочно создан для совершения переворотов в пустом, безлюдном крае! Он и совершил
их немало. Об этом скажет история, «но мы истории не пишем...», повторю вслед за нашим баснописцем.
Этот Петр Петрович был довольно дряблый старичок, с
приятным, но значительно подержанным лицом, не без морщин, с подагрическим румянцем, с умными, тонко, отчасти
лукаво смотревшими из-за золотых очков глазами, маленький, кругленький, с брюшком.
Это начальник края, раскинувшегося с Ледовитого моря
с одной стороны до Восточного океана с другой и до подножия Станового хребта с третьей. И ничего: дела шли себе ни
валко ни шатко, ни на сторону. Это и можно объяснить только тем, что в этой ледяной пустыне было больше зверей, чем
людей, так что, собственно, губернатор был бы не нужен. А со
зверями купцы распоряжались отлично.
«Тут бы такого же молодца военного, – думалось мне, –
как генерал-губернатор, которого я успел несколько покороче рассмотреть в устьях Амура, куда он приезжал посмотреть
нашу эскадру и в свите которого я плыл с Амура по Охотскому морю на нашей шкуне „Восток” и провел несколько дней
в местечке Аяне, нашем крайнем пункте на этом море».
В беседах с ним я успел вглядеться в него, наслушаться его
мыслей, намерений, целей!
Какая энергия! Какая широта горизонтов, быстрота соображений, неугасающий огонь во всей его организации, воля,
боровшаяся с препятствиями, с «batons dans les roues»
1
, как
он выражался, которыми тормозили его ретивый пыл! Да это
отважный, предприимчивый янки! Небольшого роста, нерв-
1
С палками в колесах (франц.).
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]