Ученые записки НИИ прикладной культурологии. Том 2

Особенностью социальных сетей советской философии в 1920–40 гг. была их скорая гибель. Возникнув, как и подобает, в напряженных и пер­воначально даже относительно демократичных дискуссиях (1924–1929 гг.), появившиеся первые отчетливые организационные объединения еди­номышленников были насильственным образом разогнаны, а философская жизнь гомогенизирована вокруг политического центра.

Идеологическая акция 1944 года была вызвана тем, что «первый философ», похоже, счел целесоо­бразным «почистить» философское руководство, открыв «огонь по штабам». Вождь, видимо, решил, что в философии пришла пора менять обленивших­ся и перекормленных коней. Внешне же все вы­глядело как реакция руководства на критику фило­софских тружеников «на местах» – на деле завзя­того кляузника, заведующего кафедрой философии МГУ З. Белецкого. Последний в 1944 году написал письмо Сталину, в котором разоблачил всю непра­вильность терпимого отношения к Гегелю в тре­тьем томе издававшегося в то время фундаменталь­ной серии «Истории философии». По З. Белецкому, выходило, что философия Гегеля есть «аристокра­тическая реакция на французский материализм и Просвещение», а потому Гегеля нужно было как следует обругать. Сталин согласился с мнением фи­лософского труженика. Оперативно вышло специ­альное постановление ЦК «О недостатках и ошиб­ках в освещении истории немецкой философии конца XVIII и начала XIX вв.», в котором констати­ровалось, что Гегель – апологет прусско-юнкерской монархии, третировал славянские народы и считал войну «освежающим ветром». Сталинская премия за третий том была снята, а его редакторы П. Юдин, М. Митин и Б. Быховский были освобождены от занимаемых должностей. Впрочем, М. Митин со­хранил за собой членство в ЦК, а П. Юдин остался во главе ОГИЗа, так что их влияние осталось весь­ма заметным. Более того, М. Митин стремительно перестроился и до конца 1944 года уже сам громил «реакционные социально-политические взгляды Гегеля».

Примечания

Разделяя марксистский тезис о наличии в любой идеологии момента ложного, иллюзорно­го сознания, Мангейм констатирует: «В понятии «идеология» отражается одно открытие, сделанное в ходе политической борьбы, а именно: мышление правящих групп может быть настолько тесно свя­зано с определённой ситуацией, что эти группы просто не в состоянии увидеть ряд фактов, кото­рые могли бы подорвать их уверенность в своём господстве» [2]. В то же время он подчёркивает, что понятие «идеология» не несёт в себе никакой со­знательной политической лжи. В связи с этим не­мецкий социолог замечает: «При таком понимании понятие идеологии сохраняет все свои абсолютно положительные черты, которые должны быть ис­пользованы в научном исследовании» [3]. Тем са­мым он признаёт (хотя и косвенным образом) не только идеологичность любой ангажированной господствующим слоем социальной доктрины, но

В гносеологическом и мировоззренческом планах обе системы находятся в сложном, противо­речивом единстве, с одной стороны, взаимно до­полняя, а с другой стороны, взаимно ограничивая друг друга. Прежде всего, обе они проективны, но при этом каждая по-своему. Если идеология в этом плане представляет собой ретроспективную или перспективную проекцию сущего (действи­тельности, настоящего) в область должного, то уто­пия – перспективный либо ретроспективный проект должного за рамками сущего (так, Платон «покинул чувственно воспринимаемый мир, потому что этот мир ставит узкие рамки, и отважился пуститься за пределы его в пустое пространство...» [7]).

По отношению друг к другу и общественному сознанию в целом идеология и утопия выступают, скорее, в качестве амбивалентных, нежели контрар­ных ориентаций и символов коллективного разума и чувства, знания и веры. Идеология – служанка де­спотичного, подавляющего и закабаляющего, удо­влетворённого и самоуспокоенного разума и чув­ства; утопия – госпожа угнетённого, страдающего, оскорблённого и возмущённого чувства и разума. Перефразируя высказывание Р. Хоххута, можно сказать: идеологически мыслящий и чувствую­щий человек верит только в то, что он знает, тогда как утопически чувствующий и мыслящий человек знает только то, во что он верит.