Ученые записки НИИ прикладной культурологии. Том 2

ких условиях) обратное превращение – идеологии в утопию? На этот вопрос немецкий социолог от­вечает отрицательно, однако думается, что в свете политического опыта второй половины XX века и, прежде всего, нашей страны, такой ответ далеко не бесспорен.

Начиная с 2002 г., в кинотеатрах из общего ко­личества фильмов доля зарубежных картин состав­ляла 84 %, в 2003 г. – 85,2 %, в 2004 г. – 82,3 %, в 2005 г. – 79,2 %, в 2006 г. – 77,7 %, в 2007 г. – 77 %, в 2008 г. – 78,6 %. Вникая в суть этих данных, нельзя не видеть, что основная тенденция в транс­формации всей системы кинопроцесса сводится к его вестернизации. Как считает М.И. Жабский, «вестернизация культурной жизни российского общества наиболее ярко проявляется в широком проникновении и распространении продукции за­падной, прежде всего, американской массовой культуры в кино. Эта продукция значительно по­теснила отечественную кинокультурную продук­цию в сфере потребления и художественных пред­почтений. Широким фронтом идет отчасти созна­тельное, отчасти бессознательное заимствование у Запада, прежде всего у США, готовой кинопро­дукции, образцов социально-функциональной ори­ентации кинозрелища, эстетических моделей и т. д. …Интернационализация киноэкрана свелась к его вестернизации, а последняя – к американи­зации» [3].

Для того чтобы подчеркнуть необходимость создания сверхчеловека, Ф. Ницше показывает со­временных ему людей как безликую тупую толпу, подобную стаду баранов, которые «только стоят и моргают». Говоря о человеке и сверхчеловеке, Ницше считает, что «человек – это канат, натяну­тый между животным и сверхчеловеком, – канат над пропастью. Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасен страх и остановка. В человеке важно то, что он переход и гибель» [9].

которые всё видели, – он видел глубины и бездны человека, весь его скрытый позор и безобразие. Его сострадание не знало стыда: он проникал в мои самые грязные закоулки. Этот любопытный, сверх-назойливый, сверх-сострадательный должен был умереть. Он видел всегда меня: такому свиде­телю хотел я отомстить…» [25]. Самый безобраз­ный поступок «самого безобразного человека», на наш взгляд, заключается в том, что он попытался поставить человека наравне и даже выше Бога, на­зывая последнего «свидетелем»: «Бог, который все видел, не исключая и человека, – этот Бог должен был умереть! Человек не выносит, чтобы такой сви­детель жил» [26]. Странно, что Ф. Ницше описывая такой тип, ставит его на пути Заратустры, которо­го Ницше возносит над людьми, приближая тем самым к сверхлюдям, приближая его этим к Богу. Радуясь от известия о смерти Бога, Заратустре, тем не менее, не по себе от встречи с тем, кто взял на себя очень тяжелую ношу: убийство Бога. Ношу, от которой у взявшего ее на себя, «самые большие и тяжелые ноги. Где я шел, – говорит он о содеян­ном, – там дорога плохая. Я обращаю все дороги в смерть и позор», и признает себя от этого поступка «…богатым, богатым великим, ужасным, самым безобразным и невыразимым!» [27]. Тем не менее, осознавая всю тяжесть содеянного, он не раскаива­ется, напротив, он считает себя возвысившимся над «маленькими людьми», которые «не умеют чтить великое несчастье, великое безобразие, великую неудачу». Он презрительно говорит о них, сравни­вая их с «овцами, копошащимися в стадах своих. Это маленькие, мягкошерстные, доброхотные, се­рые люди. Как цапля, закинув голову, с презрени­ем смотрит поверх мелководных волн, воль и душ» [28]. Подобное отношение к людям напоминает от­ношение к людям Заратустры, который сравнивал их со стадом. Но столь общее в мыслях и намерени­ях приводит Заратустру к «ознобу до костей» [29]. Отношение Заратустры к этому человеку различно. В первые минуты встречи «охватил Заратустру ве­ликий стыд, что пришлось ему своими глазами уви­деть нечто подобное: покраснев до корней седых волос своих, отвернулся он и хотел уже бежать…» [30]. А после разговора с самым безобразным че­ловеком он задумался и «вопрошал себя о многом, и нелегко находил ответы», а затем «ему стало хо­лодно и он почувствовал себя одиноким; ибо много холодного и одинокого пронеслось по чувствам его, так что даже тело его похолодело» [31].

явился он мне, этот призрак!» [42]. Ф. Ницше упо­минает и заповеди Христа, передавая их в ином, своем стиле: «Не дал ли ложного свидетельства? Не нарушил ли супружеской верности? Не позво­лил ли себе пожелать рабыни ближнего моего?» [43]. Проводя параллель между Иисусом Христом и Заратустрой, Ницше называет одну из глав своего произведения «Тайная вечеря».