Теория права и государства

номочены придумывать, выражать в словах и объявлять обязатель ные для всех правила поведения, а также следить за тем, чтобы все им повиновались. Эти правила получают свою силу от их авторите та, а их авторитет покоится на том полномочии, которое им предо ставлено. Понятно, что эти «другие» люди, которые создают для себя и для нас правовые нормы, являются всегда строго определенными и уполномоченными людьми. Они могут получить это полномочие раз личными путями: вопервых, так, что все члены союза сговарива ются и прямо поручают им это дело (напр., вече избирало князя в Древней Руси; или, в наше время, корпорация избирает свое «прав ление», клуб выбирает «старшин» и т. д.); вовторых, в силу того, что есть постоянное правило, указывающее, кому эта власть при надлежит пожизненно и к кому переходит по наследству (напр., власть монарха) и наряду с этим, кто, кем и на какую должность может быть выбран народом (напр., члены Государственной Думы) или назначен государем (напр., министры, губернаторы); наконец, в отдельных случаях, когда союз организуется заново, или в корне переустраивается, или объединяется ненадолго, такое полномочие может принадлежать тому, кто первый проявит инициативу и за кем другие члены союза признают эту власть молчаливым повиновени ем (так бывает, например, когда за отсутствием обычных властей во время войны, или эпидемии, или смуты организуется времен ный общественный комитет для поддержания порядка). Во всех этих случаях налицо остается допущение, что некоторые, строго опре деленные люди имеют полномочие издавать обязательные нормы и императивы и что это «правильно».

в таком случае нормы превратились бы в единичные императивы и количество правовых императивов должно бы было неминуемо раз растись до бесконечности.

голос совести и способность к нравственному совершенствованию, — имеют одинаковое, по справедливости равное притязание на жизнь, на удовлетворение, на развитие своих благих способностей и на сво боду добрых проявлений. Это равенство не состоит, разумеется, в том, что все имеют безграничную свободу, или что никто никому не обязан подчиняться, или что всякий волен делать, что ему угод но. Нет; свобода каждого человека простирается лишь до тех пре делов, у которых начинается свобода других людей. Совместная жизнь людей ставит их в такое положение, что каждый оказывает ся помещенным как бы в клеточку, окруженную такими же кле точками других людей. И вот справедливость требует, чтобы эти клеточки не вытесняли взаимно друг друга, но предоставляли друг другу свободу существования. Согласно этому справедливость тре бует, чтобы право поддерживало равенство и равновесие между людь ми, поскольку это необходимо для того, чтобы каждый мог вести до стойное существование. Здесь право должно избегнуть другой опас ности: оно не должно упускать из вида, что каждый человек, кто бы он ни был, как бы ни был он ограничен в своих силах и способ ностях, имеет безусловное духовное достоинство и что в этом своем человеческом достоинстве каждый человек равен другому. Если люди различны по своим реальным свойствам, то они равны по сво ему человеческому достоинству. Поэтому справедливое право не под держивает естественного неравенства людей, если от этого может пострадать их духовное равенство. Справедливое право есть право,