Собеседования о жизни италийских отцов и о бессмертии души

2). Если хорошо есть и пить, то лучше, по-видимому, ходить в дом пира, нежели в дом плача. Отсюда видно, что первое говорится от лица несовершенных, а последнее прибавляет­ся от разума. Излагая разумные причины, он далее показы­вает и пользу, какую получает человек в доме плача: сетова­ние лучше смеха; потому что при печали лица сердце делается лучше, понеже сие конец всякому человеку, и жи­вый даст благо в сердцы его (Екк. 7. 3), т.е. в доме плача ука­зывается конец всех людей, и живой размыслит, что с ним будет. Опять там написано: веселись, юноша, в юности тво­ей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности тво­ей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей тво­их; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд. (Екк. 11.9), и немного спустя прибавлено: потому что дет­ство и юность — суета яко юность и безумие удовольствия суета (Екк. 11. 10). Если он обличает как суету то, к чему прежде, по-видимому, побуждал, то ясно показывает, что первые слова сказаны как бы от лица плотского человека, а последний прибавлены по суду истины. Так, выражая удо-

вольствие плотских людей, преданных заботам, возвещает, что хорошо есть и пить, то же самое потом, по суду разума, отвергает, когда говорит, что лучше идти в дом плача, неже­ли в дом пира; также и о веселии юноши в юности его пред­лагает как бы от лица плотских людей, а потом, после объ­яснения мысли, и юность и веселие называет суетою. Точно также наш проповедник предлагает мысль от лица несовер­шенных умом, когда говорит: потому что участь сынов че­ловеческих и участь животных — участь одна: как те умира­ют, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все — суета! (Екк. 3. 19), ибо, по разуму, он предлагает другую мысль, говоря: какое же преимущество мудрого перед глу­пым, какое — бедняка, умеющего ходить перед живущими? (Екк. 6., 8). Итак, он говорит: что излишше имать человек паче скота, а потом сам объясняет, что мудрый имеет нечто более не только скота, но и глупого человека: именно то, что он стремится туда, где есть жизнь. Сими словами пре­жде всего показывает он, что не здесь собственно жизнь че­ловеческая, а в ином месте. Имеет, значит, человек нечто более скота, потому что животные не живут после смерти, а человек тогда и начинает жить, когда со смертью плоти оканчивает сию видимую жизнь. Он же еще ниже говорит: все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышле­ния, ни знания, ни мудрости (Екк. 9. 10). Каким же образом один конец человека и скота и одинаково назначение того и другого? Как же человек ничего не имеет более скота, ког­да животное не живут по смерти плоти, а души человече­ские, низведенные во ад за злые дела свои по смерти плоти, и в самой смерти не умирают? Такие противоположные